Под пологом проснешься рано-рано —

не высказать, какая пустота!

В жаровенке угасли фимиамы,

а чувства расплескались, как вода.

Свирели звук

встревожил вдруг,

и вспомнился ушедший друг.

Под стук дождя и ветра тихий свист

неудержимый льется слез поток.

Наш яшмовый чертог покинул мой флейтист.

К кому я прислонюсь в своих скорбях?

Цветок сорвать легко...

Но ни среди людей, ни в небесах

нет никого, кто мог бы ждать его.

В дыханье нежном ветра — потепленье,

что щечки девы, бледные цветки,

и ёкнуло весеннее томленье...

Да с кем, хмелея, почитать стихи?

Румяны смыты влагою тоски.

Беру иглу, чтобы подштопать платье,

о тянет голову к кровати,

и треснула заколка для волос.

В печали сон не дарит благодати,

ночь — острый нож. На свечке тает воск.

Придержу-ка я качели,

ручки, мягки-нежны, занемели.

И цветы уже в росе,

и вспотела я совсем.

Чу, в воротах слышу гостя стук,

я боса и шпильку обронила, видно.

Ах, как стыдно!

У порога задержусь и вдруг —

о, цветущей сливы дивный дух!

Беседка у ручья мне помнится. К закату

мы захмелели, тропки не найдем.

Вернулись к лодке, вот отрада,

да лотосы не отпускают.

Гребем, гребем...

Лишь чайки с берега взлетают.

Всю ночь лил ливень, завывал ветрило,

забылась сном, не распростившись с хмелем.

Там кто-то поднял полог, я спросила:

«Что яблонька?» — «Да вот в цвету доселе».

Ты верно знаешь?

Верно знаешь это?

Пора бы розовому пасть с зелёных веток!»

Дух лотоса иссяк, и одр мой стыл,

пора сменить одежды лета.

На ложе я опять одна,

парчовый стих не получил ответа.

Гусиный клин меня забыл,

спустилась к дому лишь луна.

Порхают лепестки, журчит ручей,

а нас с тобой разлука

зачем-то обрекла на муку.

Мы эту боль не в силах исчерпать.

Она сойдет с нахмуренных бровей,

но в сердце спустится опять.

Теряет лотос аромат, циновка холодна,

пора снимать мне летние шелка.

На борт челна взойду одна...

Когда ко мне слетит парчовая строка?

Настало время возвращения гусей,

над башней западной луна ясна,

и лепестки уносит прочь ручей.

А я одною думою полна:

как нас с тобою единит тоска!

Неистребимая, упорствует она,

лишь гляну вдаль —

в душе печаль.

С балкона глядя,

я вижу хаос гор и дымку в падях.

И дымку в падях,

где в гнездах воронята.

Рожок гудит к закату.

Свеча погасла, грустно, пуст бокал,

в закатном ветре лист с платана пал.

Уж лист с платана пал,

и осень всё печальней,

и я одна в молчанье.

На рассвете ветер за окном

сладкий сон согнал невольно.

С кем я снова выйду на балкон?

Помню, ворошили мы уголья,

только аромат их — унесен.

Вспоминаю золотистый склон,

всё уже подернуто туманом.

У волны весенней, под хмельком,

я спою тихонько о былом —

для гусей, летящих караваном.

Осенний небосклон

печалью обуян,

хрисанфы говорят, что близится Чунь-ян.

Оденусь потеплей

да выпью "мурашей",

ведь ветер силен,

и хлещет ливень,

и день студён.

Двор спрятан тьмой ночною,

мне муторно, тревожно.

Как хмель сойдет, гнетет былое

Ночь — невозможна

в пятне луны на сиром ложе

под мерный стук вальков,

печальный цвирк сверчков,

капель часов.

Весна у высоких ворот, набухают ростки,

проклюнулись где-то жарки,

еще не раскрывшись зазря.

Мы чай растолкли, и струятся дымки.

Пока не наступит заря,

наполнимся хмелем весенней тоски.

Качаются тени цветов у калитки,

ночные лучи в занавеске так зыбки,

желтеет закат.

Так трижды в два года Владыка весны

приходит в наш сад —

и нынче он снова стучится у врат.

Ветер стих, и лепестки легли в пески,

день истек, а я не причесалась.

Все, как было, лишь тебя не стало.

Чем ответить на слезу тоски?

В Шуанси, как говорят, еще весна.

Где ты, лодочка моя легка?

Ах, сегодня неподъемная тоска

тяжела для малого челна.

Стих ветер, двор засыпан лепестком,

как будто красные сугробы за окном.

А яблонька цвела еще в те дни

томления весны.

Хмель испарился, опустел бокал,

светильник помрачнел, устал.

Заполнил душу сумрачный туман,

и закурлыкал вслед весне жулан.

Насуплен день и тягостно немерен,

сандал курится в медной пасти зверя.

Опять чунъяново веселье,

а под моей москитной сеткой —

полночный хлад нещадно резкий.

С вином к плетню пойду, уж день потух,

пронзит меня хрисанфа тонкий дух.

Не думай, что душа не знает мук.

Когда откинет ветер штору,

поймешь: я, как хрисанф, увяну скоро.

Я у цветочника купила

весны недораскрывшийся бутон.

Роса его на зорюшке покрыла,

и заискрился он.

А чтобы не подумал суженый,

что личико мое цветка похуже,

его пришпилю к волосам,

сравни нас сам.

В одно мгновенье на Ханьданьском тракте

растаял вдалеке мой ратник.

Невыносим осенний жесткий ветер.

Одна-две чарки на рассвете

и разговор с тобой во тьме —

так пребываешь ты во мне.

Боль всех разлук нас двигала к закату,

стихами восхищались мы когда-то,

но было это тщетною опорой.

Разрушены все грезы,

остались только слезы,

похожие на сливовую морось.

Насколько продолжительна весна?

Две трети

уж миновало.

В зеленой сени алого немало.

Зеленые нависли плети,

ласкает их вечерний ветер...

Душа моя — измождена.

Цветы, вино — всё это есть в столице,

да не сравнится

с былыми отчими садами.

Вотще весна скитальцу, лишь тоска.

Дано ль разлуку передать словами?

Душе здесь негде приземлиться,

зовет тепло родного очага.

Струится хладный свет в мое окно,

в ночи ворчит, заинеен, платан.

И чай горчит, не допито вино,

и сон нейдет, и в комнате дурман.

И осени уж нет.

О, бесконечность дня!

Ванцанева печаль гнетет меня.

Не лучше ли забыться мне в вине

у хризантем восточного плетня?

Вечер пришел, а с ветрами дожди налетели,

вымыли летний зной.

Я наиграю тебе на свирели,

хочешь — и брови подкрашу сурьмой

Белое тело прикрою халатиком зыбко

и, фимиамом дыша:

“Милый, — шепну я с улыбкой —

полог задерни, ночка сегодня свежа”.

Хожу-ищу, брожу-ищу

в тиши холодной и пустой.

Но боль не отпускает, снова, снова

я то горю, то стыну до озноба.

Как тут найти покой?

Спасет ли чарочка-другая,

когда в ночи буран закрутит злой?

А гуси, давние знакомцы, пролетая,

лишь бередят глухую боль.

Кусты хрисанфов сникли над землей.

Пожухлые, кому они нужны?

Одна я у окна, и небеса черны,

платан весь пропитался мокротой,

кап-каплет — до закатной желтизны...

Вот так-то... Это и зовут "тоской"!

Никак весна нейдет в столицу,

дверь замкнута, и двор глухой,

крыльцо позаросло травой.

Последний гусь во тьму стремится,

с кем весточку получит дальний мой?

В душе тоска тоской!

В избытке чувств печалей слишком много,

не отпускают душу,

еще и пища холодна.

Качель пуста, безлюдная дорога,

склоненная луна

легла на грушу.

Сон отлетел, клепсидра чуть слышна,

тоска черна, и голова гудит.

Подушка яшмовая холодна,

на занавеси луч зари лежит.

Кто в жухлых лепестках шуршит за дверью?

Наверно, ветер.

Умолкла флейта. Где ж ты, мой флейтист?

Ушла еще одна весна,

и я грядущей снова ждать должна.

Прошу тебя, о, тучка, что летит,

всю боль мою, моих печалей миги

снеси Весеннему Владыке.

С земными смешались небесные волны,

и звезды сместились, и мечутся челны.

Душа моя сблизилась с горним престолом,

и было мне Слово:

чего, вопросил Он, достичь я готова.

Уж время заката, а путь еще долог,

я жажду найти небывалое слово

и птицей взметнуться к небесному свету...

О, буйные ветры,

несите мой челн прямо к Холмам бессмертных!

Закат — расплавленное злато,

из тучек глянул луч луны

Ах, занесло меня куда-то,

где дымчатый пушок на ивах,

свирель оплакивает сливы,

предчувствуя уход весны.

И пусть на Праздник фонарей

дыхание небес нежней,

ведь всё едино налетят ветра да ливни

Когда под вечер этот

прикатят собутыльники-поэты,

скажу: простите, думы так грустны.

О, милые равнины в оны дни,

в своей светелке, беззаботна,

под лунным диском, помню, жду весны

в зеленой шляпке модной,

за ушком — ветка свежей ивы,

чтоб выглядеть красивей

И вот всё оборвалось ныне,

на голове колтун да иней,

теперь не выхожу в ночную пору,

не то что в час былой

Задвину поплотнее штору

и буду слушать смех чужой.

Не нужно мне янтарного бокала,

и, не допив, я задремала.

Вечерний гонг звучит издалека.

Прервал он сладких грез поток.

Нет шпильки, растрепалась я слегка,

дом пуст, и оплыла свеча-цветок.

Вотще бокал янтарного вина,

никак не погрузиться в негу хмеля.

Под вечер звоны гонга прилетели.

Иссяк дурман, душа не знает сна.

Я растрепалась, шпильки нет златой,

покой мой пуст, и лишь свеча со мной.