Бывают женщины убоги,

черны, жирны, коротконоги,

высокозады, криволицы,

изогнут нос, как у орлицы,

достанут губы потолок,

как полный риса котелок,

не волосы, а шерсти клок —

какой в них прок!

Их голоса земля боится,

от смеха небо коченеет!

Во что уродке не рядится —

Всё не по ней!

.....................................

Но встретишь Обитель Наростов на шее,

царицею ставшею за добродетель —

и нет уваженья — одно отвращенье,

и в тёмном ущелье постыдно раздеть её.

А если вдруг Пресную встретишь царицу —

захочешь в монашестве бритым поститься.

Лян Хуна, Сюй Чуна посконные жёны

безвкуснее утренней жижицы пшённой.

Как оборотни посреди превращенья —

и черти от ужаса лапы прищемят,

увидев их облик в проеме ворот.

А спать с ними брезгует даже урод!

И лишь нерадивая сорная похоть

готова на всё, что валяется плохо,

готова вдыхать даже уксусный дух —

отжимки и отруби нищих старух,

помои вливает в себя до отвала

в бесплодном разврате

 зловонных подвалов.

Девица с дрожью

с содранной кожей

кровавой капелью взнеможет.

Мужняя дама

с радостью тайной

стыдливо податлива в талии.

Та скажется спящей,

иная моляще

отверзнет безгрешья образчик.

От страсти гневлива,

от счастья пуглива,

отвергнув, обнимет строптиво.

Та встретит с отпором,

лепечущим вздором,

а та не прервёт уговором.

Иным — шанс награды,

иным — шанс беды.

Соцветий наряды,

соитья следы.

Иным, возлюбившим любовь,

не нужен укромный альков,

подстилки, кровати, подушки...

От спёртого воздуха душно!

В цветах, на траве,

к смолистой коре

прижавшись дыханьем сирени.

У кромки стены

укромные сны,

земного тепла испаренья.

Здесь не пастораль.

Смешная мораль

и благопристойность никчёмны.

Друг в друге ничком

им всё нипочём,

Природой любви увлечённым.

Летний сад. Спрятан домик в нём.

В глубине гинекея днём

зеленеют под белым огнём

перья зимородка на шторах.

Сеткой отсветов их затемнён

красный полог под зыбким окном

и бамбуковых стен волокно, —

всё парит в бирюзовых узорах.

А средь розовых лотосов в тине

изумрудные длинные тени

от высоких прибрежных ив.

Там подсолнух пишет картины

золотою пыльцой на гардинах,

тянет лучики ввысь горделив.

Меж теней в колыхании тело

В безмятежном блаженстве кокетства.

Провожая, смеются несмело,

Улыбаясь, встречают —

 и нет сна!

Меняется цвет её кожи, а голос

вибрирует и обезвоженный чахнет,

и волнами пересекаются волосы:

с висков полумесяцы никнут к плечам.

Два ласковых глаза подёрнуты росами

ее восхитительного палача,

четыре конечности виснут расбросаны...

В наследный дворец

 мчится сперма, сочась,

втекает в затон киноварной пещеры.

Вот выпал ослабший нефрита початок,

Еще не прикрыто златое ущелье,

трепещется сердцебиением частым.

В них пневма и сила

 распались на части.

В них форма и дух

 разобщились в час счастья.

Разбой, разор, волнение.

Его всесильна власть.

Вдруг закричала пленница,

как будто родилась.

В ней словно крик зародыша

и силы нет вдохнуть,

и ароматом ландыша

её исходит суть.

Щедро персик и слива для всех

раскрывают возможности сердца.

Как костяшки на счётах утех

годовые четыре коленца.

Отсчитают. И старость в труху

изотрет силы света и тени,

лишь бесплодную шелуху

оставляя седому растенью.

Но, забывшись в бессильи сердечном

ещё можно усталою плотью

отдохнуть друг в друге беспечно,

и о семени не заботясь.

В глубине гинекеев люди

достигают тончайшей сути.

Зачем шальные чувства,

скрывая, как позор,

они к пичугам шустрым

свой обращают взор?

Зачем неразлучимы

под стёганной периной,

смеются без причины

и плачут просто так?

Зачем коптит лучина?

О, молодость бесчинна!

Лишь вопль петушиный

её расцветный враг.

Еще по-прежнему

белы циновки лета.

Еще по-прежнему ало

плетенье пледа.

Наполовину ли полно

удушьем трав?

И лотосово полотно —

среди двора.

Полнеба не заволокло —

 сад ослеплен!

Прощальный осени поклон —

горящий клен.

Скрывает медленный закат

круг опахала,

и занавесок облака

благоуханны.

Трепещет шейного платка

парчово знамя —

Коричных уточек лукав

витой орнамент.

Немолчна феникса строка

в повторе лиры,

и животворных сил река

несет разливы.

Такие дни нам для любви

с налетом жалости.

Как Чжо Вэнь-цзюнь, в степной пыли

с певцом сбежала б ты.