В пути и в пути,

 и снова в пути и в пути...

Так мы, господин,

 расстались, когда мы в живых.

Меж нами лежат

 бессчетные тысячи ли,

И каждый из нас

 у самого края небес.

Дорога твоя

 опасна, да и далека.

Увидеться вновь,

 кто знает, придется ли нам?

Конь хуских степей

 за северным ветром бежит,

И птицы Юэ

 гнездятся на южных ветвях.

А вот от меня

 все далее ты, что ни день.

Одежда висит

 свободней на мне, что ни день.

Плывут облака,

 все белое солнце закрыв,

И странник вдали

 забыл, как вернуться домой.

Тоска по тебе

 состарила сразу меня.

Вслед месяцам год

 приходит внезапно к концу.

Но хватит уже,

 не буду о том говорить...

Себя береги,

 ешь вовремя в долгом пути!

Зелена, зелена

 на речном берегу трава.

Густо, густо листвой

 ветви ив покрыты в саду.

Хороша, хороша

 в доме женщина наверху —

Так мила и светла —

 у распахнутого окна.

Нежен, нежен и чист

 легкий слой белил и румян.

И тонки и длинны

 пальцы белых прелестных рук.

Та, что в юные дни

 для веселых пела домов,

Обратилась теперь

 в ту, что мужа из странствий ждет.

Из чужой стороны

 он никак не вернется к ней,

И пустую постель

 очень трудно хранить одной.

Вечно зелен, растет

 кипарис на вершине горы.

Недвижимы, лежат

 камни в горном ущелье в реке.

А живет человек

 между небом и этой землей

Так непрочно, как будто

 он странник и в дальнем пути.

Только доу вина —

 и веселье и радость у нас:

Важно вкус восхвалить,

 малой мерою не пренебречь.

Я повозку погнал,

 свою клячу кнутом подстегнул

И поехал гулять

 там, где Вань, на просторах, где Ло.

Стольный город Лоян,

 до чего он роскошен и горд.

"Шапки и пояса"

 в нем не смешиваются с толпой.

И сквозь улицы в нем

 переулки с обеих сторон,

Там у ванов и хау

 пожалованные дома.

Два огромных дворца

 издалёка друг в друга глядят

Парой башен, взнесенных

 на сто или более чи.

И повсюду пиры,

 и в веселых утехах сердца!

А печаль, а печаль

 как же так подступает сюда?

Такой уж сегодня

 хороший праздничный пир,

Что радость-веселье

 словами не передать.

Играют на чжэне, —

 и чудный напев возник,

И новые песни

 полны красот неземных.

Искусники эти

 поют о высоких делах.

Кто музыку знает,

 их подлинный слышит смысл.

У каждого в сердце

 желанье только одно:

Ту тайную думу

 никто не выскажет вслух,

Что жизнь человека —

 постоя единый век,

И сгинет внезапно,

 как ветром взметенная пыль,

Так лучше, мол, сразу

 хлестнуть посильней скакуна,

Чтоб первым пробиться

 на главный чиновный путь,

А не оставаться

 в незнатности да в нищете,

Терпеть неудачи,

 быть вечно в муках трудов!

На северо-западе

 высится дом большой.

Он кровлей своей

 с проплывающим облаком вровень.

Цветами узоров

 в нем окна оплетены,

Он башней увенчан

 в три яруса вышиною.

Из башни доносится

 пенье и звуки струп.

И голос и музыка,

 ах, до чего печальны!

Кто мог бы еще

 этот грустный напев сочинить?

Наверное, та,

 что зовется женой Ци Ляна...

"Осенняя шан"

 вслед за ветром уходит вдаль,

И вот уже песня

 в каком-то раздумье кружит...

Сыграет напев,

 трижды вторит ему затем.

В напевах волненье

 ее безысходной скорби.

От песен не жалость

 к певице за горечь мук,

А боль за нее, —

 так друзья и ценители редки, —

И хочется стать

 лебедей неразлучной четой

И, крылья расправив,

 взлететь и подняться в небо!

Вброд идя через реку,

 лотосов я нарвал.

В орхидеевой топи

 много душистых трав.

Все, что здесь собираю,

 в дар я пошлю кому?

К той, о ком мои думы,

 слишком далекий путь.

Я назад обернулся

 глянуть на дом родной.

Бесконечно дорога

 тянется в пустоте.

Тем, кто сердцем едины,

 тяжко в разлуке жить!

Видно, с горем-печалью

 к старости мы придем.

Сияньем луны

 все ночью озарено.

Сверчок на стене

 ткать теплое платье зовет.

Ручка Ковша

 повернулась к началу зимы.

Множество звезд

 так отчетливо-ясно видны!

От белой росы

 намокла трава на лугах:

Времени года

 смениться пришла пора.

Осенних цикад

 в деревьях разносится крик.

Черная ласточка

 умчалась от нас куда?

Те, что когда-то

 росли и учились со мной,

В выси взлетели

 и крыльями машут там.

Они и не вспомнят

 о дружбе руки в руке,

Кинув меня,

 как оставленный след шагов.

На юге Корзина,

 на севере Ковш — для небес.

Небесной Корове

 ярма не наденешь вовек.

И друг, если нет

 нерушимости камня в нем, —

Пустое названье:

 что он доброго принесет!

Гнется, гнется под ветром

 тот бамбук, что растет сиротою,

Укрепившись корнями

 на уступе горы великой...

Мы с моим господином

 поженились только недавно.

Повилики стеблинка

 в этот раз к плющу приклонилась.

Как траве повилике

 вырастать указано время,

Так обоим супругам

 повстречаться час предназначен.

Я уже и от дома

 далеко выходила замуж.

Но за далями дали,

 и опять между нами горы.

Думы о господине

 очень скоро могут состарить:

Он в высокой коляске

 что же так с прибытием медлит!

Я горюю о том, что

 распускается орхидея,

От цветенья которой

 всё вокруг осветится ярко,

И что вовремя если

 орхидею сорвать забудут,

Лепестки ее следом

 за осенней травой увянут.

Господин непременно

 сохранит на чужбине верность,

И, рабе его низкой,

 мне тревожиться разве надо!

У нас во дворе

 чудесное дерево есть.

В зеленой листве

 раскрылись на нем цветы.

Я ветку тяну,

 срываю ее красу,

Чтоб эти цветы

 любимому поднести.

Их запах уже

 наполнил мои рукава.

А он далеко —

 цветы не дойдут туда.

Простые цветы,

 казалось бы, что дарить?

Они говорят,

 как давно мы в разлуке с ним!

Далеко, далеко

 в выси неба звезда Пастух,

И светла, и светла

 ночью Дева, где Млечный Путь.

И легки, и легки

 взмахи белых прелестных рук.

И снует, и снует

 там на ткацком станке челнок.

День пройдет, а она

 не успеет соткать ничего,

И от плача ее

 слезы падают, точно дождь.

Млечный Путь — Хань-Река

 с неглубокой прозрачной водой —

Так ли непроходим

 меж Ткачихою и Пастухом?

Но ровна и ровна

 полоса этой чистой воды...

Друг на друга глядят,

 и ни слова не слышно от них!

Я назад повернул

 и погнал лошадей моих прямо,

Далеко, далеко

 их пустил по великой дороге.

Я куда ни взгляну —

 беспредельны просторы, бескрайни!

Всюду ветер восточный

 колышет деревья и травы.

Я нигде не встречаю

 того, что здесь ранее было, —

Как же можно хотеть,

 чтоб движенье замедлила старость!

И цветенью и тлену

 свое предназначено время.

Потому-то успех

 огорчает неранним приходом.

Ни один человек

 не подобен металлу и камню,

И не в силах никто

 больше срока продлить себе годы.

Так нежданно, так вдруг

 превращенье и нас постигает,

Только добрую славу

 оставляя сокровищем вечным.

Та стена на востоке

 высока и тянется долго,

Извивается в далях

 неразрывным нигде заслоном.

И когда буйный ветер,

 землю вверх взметая, поднялся,

Там осенние травы

 разрослись и всё зеленеют.

Времена — все четыре —

 за одним другое на смену,

И уже вечер года

 с быстротой какой набегает!

В "Песнях", в "Соколе быстром",

 есть избыток тяжкой печали,

А "Сверчок" в этих "Песнях"

 удручает робостью духа.

Так не смыть ли заботы,

 волю дав велениям сердца:

Для чего людям нужно

 на себя накладывать путы...

В Янь-стране, да и в Чжао

 очень много прекрасных женщин,

Среди них всех красивей —

 светлолицая, словно яшма,

И она надевает

 из тончайшего шелка платье,

И выходит к воротам,

 чтоб разучивать "чистые песни".

Звуки струн и напевы

 до чего ж у нее печальны!

Когда звуки тревожны,

 знаю, сдвинуты струн подставки;

И в возвышенных чувствах

 поправляю одежду чинно,

И, растроганный думой,

 подхожу к певице несмело,

Про себя же мечтаю

 быть в летящих ласточек паре,

Той, что глину приносит

 для гнезда к госпоже под крышу!

Я погнал колесницу

 из Восточных Верхних ворот,

Вижу, много вдали

 от предместья на север могил.

А над ними осины

 как шумят, шелестят листвой.

Сосны и кипарисы

 обступают широкий путь.

Под землею тела

 в старину умерших людей,

Что сокрылись, сокрылись

 в бесконечно длинную ночь

И почили во мгле

 там, где желтые бьют ключи,

Где за тысячу лет

 не восстал от сна ни один.

Как поток, как поток,

 вечно движутся инь и ян,

Срок, отпущенный нам,

 словно утренняя роса.

Человеческий век

 промелькнет, как краткий приезд:

Долголетием плоть

 не как камень или металл.

Десять тысяч годов

 проводили один другой.

Ни мудрец, ни святой

 не смогли тот век преступить.

Что ж до тех, кто "вкушал",

 в ряд стремясь с бессмертными встать,

Им, скорее всего,

 приносили снадобья смерти.

Так не лучше ли нам

 наслаждаться славным вином,

Для одежды своей

 никаких не жалеть шелков!

Все то, что ушло,

 отчуждается с каждым днем,

И то, что приходит,

 роднее нам с каждым днем...

Шагнув за ворота

 предместья, гляжу вперед

И только и вижу

 холмы и надгробья в ряд.

А древних могилы

 распаханы под поля,

Сосны и кипарисы

 порублены на дрова.

И листья осин

 здесь печальным ветром полны.

Шумит он, шумит,

 убивая меня тоской.

Мне снова прийти бы

 ко входу в родимый дом.

Я хочу возвратиться,

 и нет предо мной дорог!

Человеческий век

 не вмещает и ста годов,

Но содержит всегда

 он на тысячу лет забот.

Когда краток твой день

 и досадно, что ночь длинна,

Почему бы тебе

 со свечою не побродить?

Если радость пришла,

 не теряй ее ни на миг;

Разве можешь ты знать,

 что наступит будущий год!

Безрассудный глупец —

 кто дрожит над своим добром.

Ожидает его

 непочтительных внуков смех.

Как преданье гласит,

 вечной жизни Цяо достиг.

Очень мало притом

 на бессмертье надежд у нас.

Холодный, холодный

 уже вечереет год.

Осенней цикады

 печальней в сумерках крик.

И ветер прохладный

 стремителен стал и жесток,

У того же, кто странствует,

 зимней одежды нет.

Одеяло в узорах

 отдал Деве с берега Ло,

С кем я ложе делила,

 он давно расстался со мной.

Я сплю одиноко

 всё множество долгих ночей,

И мне в сновиденьях

 привиделся образ его.

В них добрый супруг,

 помня прежних радостей дни,

Соизволил приехать,

 мне в коляску взойти помог.

Хочу, говорил он,

 я слушать чудесный смех,

Держа твою руку,

 вернуться с тобой вдвоем...

Хотя он явился,

 но это продлилось миг,

Да и не успел он

 в покоях моих побыть...

Но ведь у меня

 быстрых крыльев сокола нет.

Могу ль я за ним

 вместе с ветром вослед лететь?

Ищу его взглядом,

 чтоб сердце как-то унять.

С надеждою все же

 так всматриваюсь я в даль,

И стою, вспоминаю,

 терплю я разлуки боль.

Текут мои слезы,

 заливая створки ворот.

С приходом зимы

 наступила пора холодов,

А северный ветер —

 он пронизывает насквозь.

От многих печалей

 узнала длину ночей,

Без устали глядя

 на толпы небесных светил:

Три раза пять дней —

 и сияет луны полный круг.

Четырежды пять —

 "жаба" с "зайцем" идут на ущерб...

Однажды к нам гость

 Из далеких прибыл краев

И передал мне

 привезенное им письмо.

В начале письма —

 как тоскует по мне давно,

И далее всё —

 как мы долго в разлуке с ним.

Письмо положила

 в рукав и ношу с собой.

Три года прошло,

 а не стерлись эти слова...

Что сердце одно

 любит преданно на всю жизнь,

Боюсь, господин,

 неизвестно тебе о том.

Однажды к нам гость

 из далеких прибыл краев

И передал мне

 он узорчатой ткани кусок:

Меж нами легло

 десять тысяч и больше ли,

Но давний мой друг

 все же сердцем своим со мной.

В узоре чета

 юань-ян, неразлучных птиц.

Из ткани скрою

 одеяло "на радость двоим".

Его подобью

 ватой — нитями вечной любви.

Его окаймлю

 бахромой — неразрывностью уз.

Как взяли бы клей

 и смешали с лаком в одно, —

Возможно ли их

 после этого разделить!

Ясный месяц на небе —

 белый и яркий, яркий —

Осветил в моей спальне

 шелковый полог кровати.

И в тоске и печали

 глаз я уже не смыкаю

И, накинув одежду,

 не нахожу себе места...

У тебя на чужбине

 хоть и бывает радость,

Ты бы все-таки лучше

 в дом наш скорей вернулся.

Выхожу из покоев,

 долго одна блуждаю:

О тоске моей мысли

 разве кому перескажешь?..

И, вглядевшись в дорогу,

 снова к себе возвращаюсь.

Тихо падая, слезы

 платье мое орошают.