Поток всё кружит,
в соснах всё время ветер.
Здесь серая мышь
в древний спаслась черепок.
И мне неизвестно:
зала какого владыки
Осталась стоять там,
под отвесной скалой.
В покоях темно,
чёртов огонь лишь синеет.
Заброшенный путь,
плачущий льётся поток.
Звуков в природе —
тысяч десять свирелей.
Осенние краски —
в них подлинно чистая грусть.
Красавицы были —
жёлтою стали землёю;
Тем паче, конечно,
фальшь их румян и помад.
Они в своё время
шли с золотым экипажем.
От древних живых здесь —
кони из камня — и всё...
Тоска наплывает:
сяду я рядом на землю.
В безбрежном напеве...
Слёзы... — их полная горсть.
И сонно, и вяло
торной дорогой идём мы.
А кто же из нас здесь
долгими днями богат?
Источник: "Постоянство пути. Избранные танские стихотворения в переводах В.М. Алексеева", 2003
Поток все кружит, в соснах все время ветер.
Здесь серая мышь в древний спаслась черепок.
И мне неизвестно: зала какого владыки
осталась стоять там, под отвесной стеной.
В покоях темно, чертов огонь лишь синеет.
Заброшенный путь, плачущий льется поток.
Звуков в природе — тысяч десятки свирелей1.
Осенние краски2 — в них подлинно чистая грусть.
Красавицы были — желтою стали землею;
тем паче, конечно, фальшь их румян и помад.
Они в свое время шли с золотым экипажем3.
От древних живых здесь — кони из камня4, и всё...
Тоска наплывает: сяду я рядом на землю.
В безбрежном напеве5... Слезы — их полная горсть,
И сонно, и вяло торной дорогой идем мы.
А кто же из нас здесь долгими днями богат?!
Введение
Тема заброшенного дворца, свидетеля былого великолепия, закончившегося разрушением и смертью, — тема для китайской поэзии всех времен обычная, и к ней придется вернуться не раз при переводе этой антологии.
Заглавие
Яшмовый по-русски не звучит, но для китайца это эпитет ко всему дорогому, лучшему — как к предметам, так и к отвлеченным понятиям. Так, имеем целый ряд приложений этого эпитета к следующим словам: девица, доблесть, лучший человек, милый, прекрасный человек, весна, лютня [цитра], столица (эмпиреи) [в даосизме: столица Верховного Владыки], чара вина, сосуд и его сравнения, луна, небо, чистое сердце, друг, облик, письмо, лицо, красота и т.д., наконец, царь и бог. "Нефритовый", как ближайший вариант перевода, тоже не спасет положения. Происходит это несоответствие языковых возможностей оттого, что в китайской поэзии яшма обладает мистическими свойствами: она чиста, струиста, тепла и влажна, мягка и тверда, не грязнится, блестит, бела, обладает чистым звуком; влажна, но не потеет; угловата, но не убивает и т.д. Всех этих образов в русской поэзии, а следовательно, и в русском поэтическом языке нет. Здесь яшмовая чистота подразумевает небесную, божественную чистоту, т.е. просто само Небо, покровительствующее царю как в его дворце, так и в храме, основанном впоследствии на его месте.
Этот царский чертог был построен в 646 г., в самый разгар китайской завоевательной славы в Средней Азии и вообще в пору лучшего расцвета единой империи, идущего после мрачного периода ее дробления и захвата китайской земли инородцами (хотя и танская династия была основана китаизированным тюрком).
Дворец стоял в нынешней Шааньси (Шэньси), недалеко от столицы. Он был дворцом недолго и уже в 651 г. расформирован в буддийский храм Юйхуасы, потом разграблен и разрушен.
Примечания
1Тысяч десятки свирелей — образ, взятый из мистики Чжуан-цзы (IV в.
до н.э.) и живописно передающий этими словами все звуки природы вокруг человекаIV.
2Осенние краски — непередаваемый образ сяо-са; может еще говорить о просторах, открывающихся осенью после парного китайского лета с его слякотью и парной мутью.
3 Они [красавицы] "прислуживали" государю во всех его поездках.
4 На могилах императоров ставились изваяния животных и людей — памятники его славы. Особенно хороши были барельефы шести коней на могиле императора Тай-цзуна, умершего в 650 г. О них существует целая литература как на китайском, так и на японском и европейских языках.
5Безбрежный напев выражает "безбрежного" (хао) духа, объятого бездонною скорбью о тщете всего земного.
Парафраз
Руины дворца... Природа в осенних, умирающих красках. Все человеческое исчезло: остались лишь каменные символы, переживающие эфемерную черепицу и кирпич. И сами мы канем в ту же яму забвения и разрушения. Как не предаться тоске — бездонной, безудержной?!
Источник: Алексеев В.М. "Труды по китайской литературе", Т.1, 2003
Тонкая травка, берег под слабеньким ветром;
Мачта торчит — лодка одна лишь ночью.
Встала звезда над ровною ширью полей,
Плещется месяц в струях великого Цзяна.
Может, прославлюсь как сочинитель стихов? —
Службу-то бросил из-за старческих хворей.
В лодке качаюсь — с кем, неприкаянный, сходен?
С чайкой в волнах — как и она, одинок.
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018
В весенних горах мне спутника нет, один я тебя ищу.
Там дерево рубят: стук-стук да стук-стук, а горы еще безлюдней.
Ложе потока все еще в стуже, иду по снегу и льду.
От каменных входов наклонное солнце доходит до леса и взгорья.
Здесь жадничать нечего: ночью познаешь дух золота и серебра; далеко от зла: здесь утром смотри лишь, как бродят олени и лани.
Подъем вдохновенья, — и в мрачной дали там сомненья: служить или нет;
сижу пред тобою, и кажется мне, что я плаваю в лодке пустой.
Источник: "Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии", 1977
Река бирюзова, и птица стала белее;
Гора зеленеет, цветам захотелось гореть.
Я нынче весну смотрю, а она ведь проходит!
В какой же мне день настанет пора домой?
Источник: Ду Фу "Сто печалей", 2000