Ночь... Сплю... Там есть свет...
Что там? Снег иль что?
Взгляд вверх: свет средь гор,
Взгляд вниз: где мой дои?
Примечания
Этот полушуточный перевод приведен в трудах В.М. Алексеева в качестве иллюстрации сложности перевода китайских стихов на русский язык. Ниже приведена цитата-контекст, в котором приведен этот перевод:
"Понятие русского размера, впрочем, с китайским не совпадает, ибо представить себе русский размер отражающим китайский в точности можно лишь эпизодически, и притом не без комизма, как, например, следующий ряд русских однослогов, приблизительно отражающий китайский ряд:
[текст приведенного перевода]
Комизм положения хотя бы в том, что в русском языке односложного эквивалента для китайского юз (луна, месяц) нет. Следовательно, надо было искать выход из положения, который я нашел в автоматическом умножении количества китайских однослогов на три, ибо при умножении на два получается часто нехватка слов, а при умножении на четыре — излишек их. Опыт показал далее, что получающиеся при этой операции со стихом размеры — дактиль, амфибрахий, анапест — весьма пригодны для довольно точной передачи китайских стихов, но первые два лучше третьего, создающего часто неподобающее настроение."
Источник: Алексеев В.М. "Труды по китайской литературе", Т.1, 2003, стр. 303
Смотрите, небо и земля — они гостиница для всей тьмы тем живых! А свет и тьма — лишь гости, что пройдут по сотням лет-веков. И наша жизнь — наплыв, что сон! А радостью живем, ну, много ль мы?
Древний поэт брал в руки свечу и с нею гулял по ночам. Большой был в этом смысл! Тем более — сейчас, когда весна в разгаре, зовет меня одетой в мглу красой, и мир — великий ком — мне в дар свою поэзию дает.
Собрались мы в душистый сад под персики и сливы, и дело радости по небом установленным законам в семье людей мы исполняем здесь.
Вы, младшие в искусстве, гениальны! Вы все, что младший брат поэта Се Хой-лянь. А я как стихотворец сам стыжусь, что я для вас не старший брат, поэт Канлэ.
Мы продолжаем наслаждаться уединеньем нашим, и наша речь возвышенною стала и к отвлеченной чистоте теперь идет.
Мы открываем волшебный свой пир, сидя среди цветов. Порхать мы пускаем пернатые чарки, пьянея под луной.
Но без изящного стиха в чем выразить свою прекрасную мечту? Когда же у кого из нас не выйдет стих, его накажем мы вином, согласно счету в "Золотой долине" (компании друзей, где каждый был поэт).
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 51
Возле постели
вижу сиянье луны.
Кажется — это здесь
иней лежит на полу.
Голову поднял —
взираю на горный я месяц;
Голову вниз —
в думе о крае родном.
Источник: "Постоянство пути. Избранные танские стихотворения в переводах В.М. Алексеева", 2003, стр. 136
В чистой воде светла осенняя луна,
На южном озерке рву белые кувшинки.
Лотос-цветок... Баловень, хочет заговорить!
Тоской убивает движущего лодку человека.
Примечания
В.М. Алексеев приводит этот текст в качестве "дословного" перевода.
Источник: Алексеев В.М. "Труды по китайской литературе", Т.1, 2003, стр. 119
Стаями птицы
взмывают, уносятся прочь
Сирая тучка
растворяется, тает.
Смотреть друг на друга
вовек нам не надоест —
Мне и вот этой
высокой горе Цзинтиншань.
Источник: "Постоянство пути. Избранные танские стихотворения в переводах В.М. Алексеева", 2003
Зеленые горы лежат за северным валом,
А белые воды кружат у восточной стены.
С этого места, едва мы с тобою простимся,
Сухим тростником умчишь ты за тысячи ли.
Плывущие тучи — это путника думы.
Зактное солнце — это друга душа.
Рукой на прощанье махнешь и уйдешь отсюда,
И даже твой конь грустно-протяжно заржет.
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 53
Зеленые горы торчат над северной частью,
А белые воды кружат возле восточных стен.
На этой земле мы как только с тобою простимся,
Пырей-сирота ты — за тысячи верст.
Плывущие тучи — вот твои мысли бродят.
Вечернее солнце — вот тебе друга душа,
Махнешь мне рукою — отсюда сейчас уйдешь ты,
И грустно, протяжно заржет разлученный конь.
Источник: "Светлый источник", 1989, стр. 37
Тот знаменитый Чжан Цзы-фан: еще не начал тигр рычать,
а он уж все свое роздал и домом не обзаводился.
У князя в местности Цанхай нашел такого силача,
чтоб Циня молотом хватил в песчаных дюнах Боланша.
Хоть отомстить ему за Хань как следует не удалось,
но небо, как и вся земля, потрясены им были впрямь.
И он укрылся тайно здесь: гулять свободно стал в Сяпи.
Кто мог бы про него сказать: не храбр, мол, он и не умен?!
Вот я пришел теперь сюда — к тому мосту-плотине Пи.
О прошлом, древнем весь в мечте: чту в древних я геройский нрав.
Но что же вижу здесь теперь? Лазурью катится вода,
а не видать уже нигде почтенный Желтый Камень тот.
Вздохну глубоко, от души: такой он был, и он ушел!
Серо и мертвенно кругом: пустынно все — от Сы до Сюй.
Парафраз
Китайская поэзия есть поэзия прежде всего ученая — продукт умов, получивших весьма строгое и строго законченное образование, которым создавалось чрезвычайно устойчивое мировоззрение. В этом внутреннем мире ученого-поэта всегда боролись два начала: оптимизм и пессимизм, созидательное и разрушительное, конфуцианское и даосское. Конфуцианский мир поэта гордился конфуцианской культурой и цивилизацией; даосский мир брал ее под сомнение. История учила конфуцианского поэта чтить величавые фигуры древности, создававшие устои общества и боровшиеся со злом. Даосизм учил: все мирское — тщета, ибо смерть обязательна для всех и слава не нужна герою, превратившемуся в ничто.
Заглавие
Сяпи — Нижняя Плотина (мост, дамба) на р. И (в Шаньдуне), образовавшей в свое время озеро. Чжан Лян (Цзы-фан) [ум. 185 г. до н.э.] — один из героев исторического предания, боровшихся в III в. до н.э. с усилением западного удела Цинь, который явно грозил крушением всей создававшейся веками китайской цивилизации (что потом и случилось). Когда его родной удел Хань был уничтожен, он, решив отомстить циньскому князю, истратил все свое состояние на поиски такого силача, который мог бы убить этого деспота, и нашел его; но тот промахнулся и убил в местечке Боланша, где была ставка, не князя, а человека из его свиты [Чжан Лян, желая отомстить императору Цинь Ши-хуану (246-210) за погибшее — в результате завоевания царством Цинь — родное царство Хань, истратил все свое состояние, чтобы найти силача, который согласился бы убить императора. Но силач попал не в императора, а в колесницу с его свитой; это было в 218 г. до н.э.]. Чжан Лян, конечно, скрылся (китайская история этому найму и этому финалу не придает того значения, которое придали бы европейские историки) и прибежал в Сяпи, где "гулял на свободе". Однажды он шел по плотине и повстречал на ней некоего старца. Тот уронил свою туфлю в воду реки и велел Чжану поднять. Чжан повиновался и даже на коленях поднес ему туфлю, ибо старец имел вид необыкновенный. "Тебя можно учить", — сказал тот и назначил свидание на этой же плотине через пять дней. На этом свидании старец вручил Чжану книгу и велел ее изучить. Это было "Военное искусство по Тай-гуну", изучив которое можно было руководить царями и князьями. Следующее свидание было назначено через 13 лет, но уже не с человеком, а его следующим перерождением, "желтым камнем", который Чжан взял себе и стал молитвенно почитать, ибо книга старца действительно определила его карьеру великого стратега своего времени [Ср.: Сыма Цянь. Исторические записки (Ши цзи). Т. VI, гл. 55. Пер. с кит. и коммент. Р.В.Вяткина. М., 1992, с. 210-211.].
Все это надо знать для понимания данного стихотворения Ли Бо, который в оригинале своем, конечно, не дал никакого примечания, ибо писал для людей одинаковой с ним ученой начитанности, и только в последующих антологиях каждый стих сопровождается обильными примечаниями, особенно в настоящее время, когда начетнической учености былых поэтов более не существует.
Примечания
...еще не начал тигр рычать, а он уж все свое роздал и домом не обзаводился... — читаем в гадательной и философской "Книге перемен" ("Ицзин"): "Ветер идет за тигром, туча идет за драконом". В известном поэту Ли Бо "Славословии Совершенству-царю, нашедшему себе достойного министра", написанном в I в. до н.э. поэтом Ван Бао (Ван Бао. Шэн чжу дэ сянь чэнь сун), читаем также, в согласии с традиционным толкованием этого места в "Книге перемен": "Тигр зарычал, и ветер в ущелье завыл", т.е. восстал государь и нашелся ему подходящий советник-министр. Стих первый означает поэтому: когда (Чжан) Цзы-фан еще не определился как министр основателя династии Хань — Лю Бана, впоследствии (по храму предков) Гао-цзу (Высокий), он расточил все свое имущество на поиски наемного убийцы. Такого было нелегко найти, ибо меры предосторожности циньский тиран принял, конечно, очень серьезные.
...такого силача... — речь идет о наемном убийце, который должен был тяжелым молотом покончить с циньским владетелем.
Хань — древний удел, из которого происходил и которому служил Чжан Лян. Этот знак Хань и знак Хань, называющий династию, — совершенно разные.
...геройский нрав... — в китайском языке понятие герой не заимствует соответствующего слова из какого-либо иностранного языка. В данном случае слово ин собственно значит "лучший цвет".
Желтый камень — странствующие ораторы даосского толка любили называть себя псевдонимами и сказочными преданиями о себе всячески старались доказать свою слитость с миром и отсутствие личности.
Источник: Алексеев В.М. "Труды по китайской литературе", Т.1, 2003, стр. 315
Холм Персиков — один лишь шаг земли....
Там четко-четко слышны речь и голос.
Безмолвно с горным я монахом здесь прощаюсь
Склоняю голову; привет вам в белых тучах!
Источник: "Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии", 1977
Желтые тучи... У стен городских
ворона на ночь гнездится;
Взлетит, вернется и снова "я-я",
сидя на ветке, кричит.
На ткацком станке дорогую парчу
ткет женщина с Циньской реки;
Лазурная занавесь — словно в дымке,
через окно говорит.
Уток остановит... полна печали,
вспомнит о нем, далеком.
Одна идет в опустевшую спальню,
и слезы прямо дождем.
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 57
"Чистые, ровные" и падающие мелодии — так назывались в древнем Китае мелодии по доминирующему тону их и музыкальному стилю: высокому или низкому. В глубокой древности они были предназначены для воспевания супружеских радостей. Обстоятельства, при которых эти строфы были набросаны Ли Бо и которые необходимо иметь в виду, чтобы понять все стихотворение, а равно и условия, при которых возможна их приблизительная переводная передача, таковы:
Император Сюань Цзун (713-756), наслаждаясь великолепным расцветом государственной политики, золотым веком поэзии и прочих искусств и потонув в наслаждениях, начинал пресыщаться, искать нового, необыкновенного. И вот, случайно, в гареме одного из своих же сыновей он усмотрел красавицу, пленившую его до безумия, и совершил дикий поступок — взял девицу к себе. Она стала теперь его любимой наложницей. Свет померк в его очах, глядевших только на нее; на ней все сосредоточилось... Император перестал обращать внимание на глухой ропот народа против временщика — брата царицы, и гроза разразилась неслыханным мятежом.
Картина настоящих строф такова. Ли Бо только что произведен в высшую ученую степень академика литературы и на радостях упился вином до полной потери чувств. А во дворце в эту светлую лунную ночь происходило торжество пересадки необыкновенных тюльпанов, которыми все были увлечены, к дворцовой беседке, названной по дереву, из которого она была сделана, "беседкой топи ароматов". Цветы только что пышно распустились. Император прибыл к беседке со свитой. За ним несли царицу.
Император приказал выбрать из основанной им же придворной школы певцов, музыкантов и актеров наиболее талантливых людей для прославления этой чудной ночи. Отобрали шестнадцать человек во главе с Ли Гуй-нянем, первым певцом своего времени. И вот этот певец, ударив в кастаньеты, выступил вперед и приготовился петь, но император его остановил.
"Нет, — сказал он, — раз мы здесь любуемся знаменитыми цветами, да еще перед нами царица, — старых песен нам не надо!"
С этими словами он велел певцу держать перед ним бумагу, на которой был золотой узор, и набросал новому академику приказ сейчас же явиться во дворец, представив новый парафраз древних любовных мелодий в виде трех отдельных строф одной и той же темы.
Ли Бо, получив приказ, ничего не понял: он был слишком пьян. Его облили водой, вытерли, дали в руки кисть, и стихи были моментально набросаны, а Ли Гуй-нянь их спел.
Пока он их пел, царица — или, как ее велено было называть, "Великая Настоящая Фея" — наливала и пила виноградное вино, улыбаясь лестным словам стиха. Император не утерпел и сам, велев подать флейту, стал подыгрывать мелодии. Под конец строфы он замедлял темп, чтобы доставить царице удовольствие.
С этих пор государь стал еще более отличать Ли Бо среди всех прочих академиков.
Таким образом, Ли Бо имеет задачу прославить красоту царицы среди фантастически прекрасной и великолепной обстановки. Он пользуется удобствами своего языка, не уточняющего форм слова, и потому переводчик на другой язык, этих удобств не имеющий, вынужден ставить непрошенные точки над "i", да еще к тому же снабдить, в конце концов, перевод парафразом, окончательно точным и понятным.
Облаком платье ее почитает,
цветком почитает лицо!
Ветер весны чуть тронет перила —
в росе красота сочнеет.
Коль увидишь ее на вершине
волшебных Яшмовых гор,
На Террасе Нефритовой при луне,
сможешь встретиться с нею.
Примечания В. М. Алексеева
На вершине волшебных Яшмовых гор, И На Террасе Нефритовой... — В Яшмовых горах и на Нефритовой Террасе, по поверьям, обитали царица Запада Си-ван-му и девы-небожительницы.
Парафраз первой строфы (О государе, влюбленном в царицу, тогда еще всего лишь гаремную затворницу князя Шоу Вана):
— Вы, государь, смотрели на облако, и оно представлялось вам ее платьем... Глядя на цветок тюльпана, вы думали: вот ее лицо!
Как весенний ветерок куртины, коснетесь вы ее своею милостью — и она сочно расцветет, как тюльпан в благодатной росе.
Если — думалось вам — такую красавицу не увидеть мне на горе Яшм; если она не сама царица фей Си-Ван-Му, то уж, наверное, ее надо искать у Террас Изумрудов, где живет фея И Фэй, воспетая древним Цюй Юанем. Она — лучшая, самая царственная не только среди людей, но и среди фей.
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 54
На ветке одной сочна красота,
роса ароматы сгущает.
А туча-дождь на вершине Ушань
напрасно нутро себе рвет.
Разве кто-нибудь в Ханьском дворце
сравнится с ней красотою? —
Летающая Ласточка, милая, прелесть —
и сколько новых нарядов.
Примечания В. М. Алексеева
Во второй строфе речь идет о фее с горы Ушань, которая являлась к князю Сяну во сне в облике тучи и дождя, а теперь опечалена разлукой.
На вершине Ушань — местопребывание феи, явившейся во сне древнему удельному князю, случайно там заночевавшему. Она сказала ему, что будет его ждать, являясь днем тучей, а ночью дождем. Поэт Сун Юй написал по этому случаю бессмертную оду.
Летающая Ласточка — прозвание фаворитки, а впоследствии — императрицы ханьского императора Чэн Ди (32-6 до н. э.), который полюбил ее за выдающиеся качества танцовщицы и из частного дома перевел ее в пышный дворец. Критики много рассуждают о том, насколько уместно было приводить здесь это сравнение, но ясно, что Ли Бо не имел намерения иронизировать.
Парафраз второй строфы:
Царица — это сочная прелесть ветви тюльпана, на которой росная благодать сосредоточила свой аромат. Напрасно фея горы У смотрит на это соединение тучи и дождя и напрасно разрывает от горя свою душу: здесь слишком очевидное счастье! Кого же, позвольте спросить, может напомнить наша царица из былых красавиц? — Разве царицу Ласточку, да и то тогда, когда она была во всеоружии своих чар, подчеркнутых новыми нарядами!
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 54
Славный цветок и крушащая царство
друг другу рады:
К ним всегда и взгляд,
и улыбка князя-государя.
Таять послав, растопив досаду
бескрайнюю ветра весеннего,
Около домика: "Топь благовоний"
стала к резным перилам.
Примечания В. М. Алексеева
Крушащая царство — красота женщины была воспета придворным поэтом II века до н. э. в следующих строках:
На севере живет красавица,
Выделяясь из всех, оставаясь одна.
Раз взглянет — сокрушит человеку город,
Два взглянет — свергнет человеку царство!
Император, прослушав это, вздохнул и сказал:
"Ну, в хорошие-то времена (как наши) разве может такая появиться?"
Тогда выяснилось, что поэт пел о своей сестре. Император приблизил ее к себе и в любовном умопомрачении был близок к катастрофе.
Парафраз второй строфы:
Знаменитый своею красотой цветок и красавица, могущая своими чарами разрушить царство, как бы рады друг другу, и на них почивают с улыбкой взгляды восхищенного государя. Государь был, как весенний ветер, недоволен, что цветок не раскрывается. Но вот он наконец раскрылся; досада настойчивого ветерка рассеялась, и в беседке, сделанной из ценного дерева ("Топь благовоний"), стоит чаровница, любующаяся цветами, и сама вся в любовном взгляде очей государя.
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 55
В столице Чанъане месяца ломтик один,
а в тысячах семей вокруг стуки вальков по белью.
Осенние вихри дуют здесь не прерываясь.
Все это к заставе Яшмовой чувство одно.
Когда день настанет, чтоб варваров угомонили?
Мой милый закончит тогда свой далекий поход.
Введение
В китайской поэзии классического типа (ши) нет ни намека на страстную любовь, составляющую основную тему всех других поэзий. Но есть, так сказать, строгая любовь мужа к жене и жены к мужу, выражающаяся в тоске по отсутствующему супругу, по временно нарушенной, но крепкой и незыблемой связи.
Заглавие
Цзы-е — слагательница песен в уделе и затем царстве У (III в.). Ли Бо очень часто (как, впрочем, и другие поэты) любит брать темы из так называемого "кладезя музыки" (юэфу), образованного во II в. [до] н.э. как учреждение — палата для собирания народных песен и для переложения их на музыку. Есть много трактатов об этой Музыкальной палате; часть из них прилежно весь дошедший до нас материал кодифицировала и комментировала. К этому материалу придется в дальнейшем возвращаться очень часто.
—
Примечания
Чанъанъ (Вечный Мир) — имя древней столицы вообще и династийной танской в частности. Часто служит поэтам темой пышных описаний.
...стуки вальков по белью... — китайцы стирали тогда свою одежду без мыла и колотили ее (как и посейчас) вальком у воды, где ее полоскали. Стук вальков, столь обычный для китайских поселений у воды, наводит мысль о доме и о том, кому [для кого] надо бы дома стирать белье.
Осенние вихри дуют здесь не прерываясь... — осенний ветер наводит грустные мысли о муже, которому пора бы вернуться домой, а не студиться на ветру в пустыне.
Яшмовая застава — Юй(мэнь)гуань в районе Дуньхуана (Западный Китай).
Угомонили — "угомонить", "усмирить" и т.п. — термины-эвфемизмы, обозначающие покорение западных варваров (хулу — "варвары-пленники"), которые "бунтуют", "разбойничают" и т.п. на границах Китая.
Источник: Алексеев В.М. "Труды по китайской литературе", Т.1, 2003, стр. 313
Вода — словно одна полоса шелка,
Земля эта — то же ровное небо.
Что, если бы, пользуясь светлой луною,
Взор — в цветы, сесть в ладью, где вино?
Источник: "Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии", 1977, стр. 263
Белых волос тысячи три саженей!
Грусть ведь моя так бесконечно долга!
Я не пойму: в зеркале светлом и чистом
где я добыл иней осенний висков?
Источник: "Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии", 1977, стр. 264
Белые волосы тысячи в три саженей!
Это кручина кажется длинной такой!
Мне не постичь: в зеркале светлом и чистом
Где отыскал я иней осенний висков?
Источник: "Чистые и ровные мелодии" в переводах В.М. Алексеева, 2018, стр. 54
Холм Персиков — один лишь шаг земли...
Там четко-четко слышны речь и голос.
Безмолвно с горным я монахом здесь прощаюсь.
Склоняю голову; привет вам в белых тучах!
Источник: "Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии", 1977, стр. 263