Едва пробудились

 озерные воды весной,

Как возле ступеней

 покрылось все первой травой.

Слабы ее стебли,

 цикадам не спрятаться в ней,

И в ней не сумеет

 укрыться от глаз воробей.

Но тянется к солнцу,

 мешая нефрит с бирюзой,

Зеленое с желтым,

 застенчивость с пышной красой...

Рыбацкая Заводь

 окутана мглою тумана,

Над Красной Беседкою

 ветры уже поднялись.

Задумчивый лодочник

 песню поет над рекою,

И птичьими криками

 вторит ей горная высь.

Мальчишки, заслышав нас,

 вмиг выбегают на берег,

А рядом их матери

 молча стоят над водой.

Причудливо сгрудились

 острые горные камни,

И в небе теряется

 гребень вершины крутой.

Леса и леса —

 протянулись рядами деревья.

Речные пески

 засверкали сквозь водную гладь.

Лианы нависшие

 к берегу нас не пускают,

Скалистые отмели

 лодке мешают пристать.

Поистине это

 обитель отшельников вечных:

Благое прозренье

 даруется нам не на миг,

Пусть с детства я не был

 даосскому свисту* обучен —

Даосскую мудрость

 отныне я сердцем постиг.

Чей невидимый образ

 тревожит мне душу во сне?

Это друг мой далекий,

 и думает он обо мне.

За оконным проемом

 колышется водная гладь,

Серебрится бамбук,

 озаряя пустую кровать.

Над озерным затоном

 ущербная светит луна,

Песня долгого ветра

 опять за рекою слышна.

День осенней девятки*

 еще не успел промелькнуть,

А душа твоя долгий и трудный

 проделала путь.

Неподвижен я, словно

 в дремучем лесу сухостой,

Как былинку по полю,

 несет тебя ветер степной.

Не найдут тебя письма в дороге —

 пиши, не пиши,

Но сердечные чувства

 хранятся в глубинах души...

На вечерней заре

 поднимается ветер осенний,

Деревенские лошади

 бродят в дорожной пыли.

Одинокая грусть

 оплела меня тысячью нитей.

Неужели, мой друг,

 вы ко мне с утешеньем пришли!

С обветшавшей стрехи

 наземь падают желтые листья,

И ступени крыльца

 все зеленым опутаны мхом.

Глубину моих чувств

 не вмещает ни винная чарка,

Ни прекрасная даль,

 что видна за осенним окном.