Князь чэньский,

  только что он схоронил друзей своих Ин и Лю,

  горю предавшись душой, так целые дни проводил.

  Мохом зеленым порос уж

  стройный красавец дворец,

  села душистая пыль густо на весь бельведер.

  Князь был печалью объят

  и болью сердечной измучен,

  ночью глухою ему стала безрадостной жизнь.

И вот тогда

  он расчистил все дороги, орхидеями заросшие,

  в стройный вид привел он сад свой,

  весь в акациях коричных.

  Со свистом помчался на гору,

  дышавшую холодом, мглою,

  стал с колесницей вверху,

  где осенью стыл перевал.

  Подойдет к глубокой пропасти —

  заскорбит о них, далеких,

  иль заберется на вершину он —

  ранят сердце те, ушедшие.

В это время

  косая Река водворилась куда-то по небу налево

  и северный солнечный путь на юг устремил свой бег.

  Как белой росою, сверкал

  насыщенный инеем воздух,

  и светло-простая луна катилась по небу волной.

  Князь запел в глубокой думе древнециские стихи,

  с умиленьем удручался

  древнечэньскими строфами.

  Затем он вынул кисть, достал листок,

  велел писать об этом Чжун-сюаню.

  А Чжун-сюань встал на колени перед князем

  итак ему сказал:

  "Покорнейший слуга ваш, князь,

  безвестный житель он восточных захолустий,

  происхожденьем он из пустырей и гор.

  Незрячий в истине, неграмотный в науке,

  в ничтожестве своем он милость вашу взял".

Как повелось мне слышать,

  "Внизу, погруженное в бездны,

  лежит в неизменнейшей правде;

  вверху, облеченное в свет, — вечный закон всего.

  Там солнце сияет во имя света горячей силы,

  луна же свята в небесах тенью студеных начал".

  Она державно овладевает

  фусанским светом в Восточном море,

  она преемствует луч на Дубе,

  на Дубе светлом в закатной бездне.

  Она предвечного Зайца тянет

  в чертоги неба, где сам Владыка,

  она вселяет святую фею Чан Э

  белейшую в свой покой.

  Мутно неверным восходом она указует пороки,

  правильной тенью родясь, доблесть являет царя.

  Идет по созвездьям она, свечой проникая повсюду,

  и вслед за звездою сейчас дождь иль ветер сулит.

  Добавит сиянья Тройным дворцовым

  пышным чертогам,

  Усилит сверканье Дворца светлейшего всех владык.

  Она ввела свой блеск —

  и дело царства У блистательно свершилось.

  Влила волною жизнь — и путь

  для царства Хань нашел свой яркий блеск.

Посмотрим на нее теперь, когда

воздух прозрачен и светел

над краем земли в отдаленье,

тучи, свернувшись, ушли —

там, на конце небес...

Зыбь начинает тревожить осенние воды Дунтина,

с дерева поздний лист падать как будто готов...

Хризантема разбросала красоту свою

повсюду, на горах и их вершинах.

Дикий гусь разлился плачем над быстринами

речными, в перекатах Янцзыцзяна.

Она свой чистый зрак подъемлет там,

в далекой, далекой мгле

И свой прозрачный луч шлет нам сюда

в чудесно прекрасном сиянье...

Все созвездья потускнели,

свой ковер лучистый скрыли...

В долгом пологе блестящем притаила свет Река.

Святость мягкая земная

снегом блещущим застыла,

Круг таинственного неба чист, как зеркало воды.

Стройный ряд дворцовых зданий

ярким инеем белеет:

на ступенях, где ни взглянешь, —

лед хрустальной чистоты.

Теперь наш князь,

устав от утренней забавы,

пиры ночные возлюбил.

От дивных плясок отстранился

и звонкий камень отвязал.

Покинул дом в свечах зажженных,

для этих лунных стен дворца.

Душистое вино уж на столе

и цитра звонкая готова.

Конца ж теперь

ночь холодная настанет, и на сердце неуютно,

в бамбуках завоет ветер — вой в напевы перейдет.

Нет родного человека здесь, поблизости со мной,

лишь подходят, чередуясь, люди странные, чужие.

Внимаю птице на лугу, что ночью слышат небеса,

и слушаю осенний зов во флейте дальних северян.

Тогда

  подвернуты струны, настроена цитра,

  и песни и лица в отменном согласье.

  Я разгуливаю в песне про "Розу на доме ночью"

  и скорблю, скорблю душою в песне про "Покатый холм".

  Звучащий лес вобрал в себя свирель стихии,

  и рябь стихает на воде озер.

  Душу в горестном волненье, ах, кому мне поручить?

  Воззову клуне светлейшей и протяжно запою!

И песнь моя гласит:

  Милый друг далеко от меня ушел,

  вести прекратил. Ни звука, ни следа...

  Мы разделены с ним тысячами верст,

  соединены лишь светлою луной.

  В ветре став, вздохну я в глубине души,

  и от этих вздохов можно ль мне отстать?

  Реки и дороги, ах, как далеки!

  Их мне невозможно будет перейти.

Я еще не кончил эту песнь о друге,

как пришло к закату позднее светило.

Все, кто был со мною, изменили вид свой,

в беспокойстве, словно что-то потеряв.

А я спою еще:

  Когда скрылась от вас луна, друзья,

  то роса уже высохнет скоро.

  Год приходит теперь уж совсем к концу,

  не попутчик мне в жизни никто.

  В эту чудную ночь не пора ль по домам?

  В тонком инее платье сыреет на мне...

Чэньский князь сказал: "Прекрасно!"

  И повелел чинам, стоявшим вкруг толпой,

  с заздравной чарой поднести певцу

  кольцо из яшмы.

  С благоговеньем взял поэт, и камень

  дал чудный звук в привеске дорогой.

  Носить его и наслаждаться

  признательный поэт им будет без конца.