Мужчина оттолкнулся от косяка и на цыпочках вошел в комнату. Он шел так осторожно, что у Евы появилось желание истерически расхохотаться. Она подумала, что делает он это ловко, не без некоторой грации, очевидно, ему часто приходится так ходить.

Мужчина не смотрел ей в лицо, он видел только ее руки.

«Боже, платок с кровавыми пятнами», — в ужасе подумала Ева… Она уронила платок на пол и слегка оттолкнулась от стола.

— Я сказал, стойте.

Ева остановилась. Мужчина, не спуская с нее своих проницательных глаз, попятился назад к двери и нащупал ее руками.

— Я… Она… — начала Ева, указывая жестом через плечо. Во рту у нее пересохло, и она замолчала.

— Молчать!

Это был молодой человек с прекрасным, загорелым, худым лицом. Слова, как капли ледяной воды, просачивались сквозь его плотно сжатые губы.

— Стойте на месте. Там, около стола. И держите ваши ручки так, чтобы я мог их все время видеть.

Все в комнате закружилось, пол начал куда-то проваливаться. Ева закрыла глаза. Оказывается, у нее головокружение. «Держите ваши ручки…» Ноги похолодели, а мозг, как мотор, продолжал отстукивать слова, смысл которых не доходил до ее сознания: «Держите ваши ручки…»

Когда она снова открыла глаза, он стоял около нее с выражением озадаченности в больших серых глазах. И теперь уже он смотрел не на ее руки, которыми она держалась за стол, а на ее лицо. Он старался что-то прочитать по ее лицу. Он внимательно рассматривал сначала ее брови, потом глаза, нос, рот, подбородок, как счетовод, производящий инвентаризацию. Ева пыталась найти какой-то смысл в происходящем хаосе, но безуспешно. А может быть, это просто сон, она надеялась, что это в конце концов окажется кошмарным сном. Она почти убедила себя, что это сон, и закрыла глаза.

Она не слышала, как он двигался. Значит, действительно, это все только сон. И когда она снова открыла глаза, его перед ней уже не было.

Но повернув голову, она увидела его позади стола в эркере, на коленях около тела Карен. Он не дотрагивался до Карен, не дотрагивался и до крови, он, даже встав на колени, почти не касался пола.

Ева теперь отлично видела его строгое, загорелое, молодое лицо, склонившееся над трупом. Ни у одного из знакомых ей мужчин не было такого лица: ни у доктора Макклура, ни у Ричарда Скотта. Гладкое, загорелое лицо, почти лишенное растительности. Ева подумала, что это могло бы быть лицо мальчика, не будь оно таким суровым и непроницаемым. Лицо взрослого человека, которому приходится жить среди врагов, и поэтому он прикрыл его непроницаемым коричневым щитом. У него были широкие плечи и большие, чистые, загорелые руки. Когда он наклонялся, на животе у него не появлялось никаких складок, живот был плоский и упругий, а у Ричарда уже появлялся мягкий жирок.

У Ричарда… О, Ричард!..

Одет он был в, пожалуй, уж слишком аккуратный серый костюм с Палм-Бич, темно-синюю рубашку и белый шелковый галстук. Шляпа — белая итальянская соломка — была залихватски надвинута на один серый глаз.

Загорелый человек встал и начал крадучись обходить всю комнату. Он переходил от предмета к предмету, внимательно осматривая все.

«Да, — подумала Ева, — это именно так: он, как охотник, подкрадывается к дичи». Он буквально все осмотрел, ни до чего не дотрагиваясь, и все это время он не упускал ее из вида.

«Кто он такой? — думала Ева. — Кто он?» Эта мысль повергала ее в панику. Кто он такой? Она раньше никогда не видела его. Невероятно, чтобы он был другом Карен или другом одного из знакомых Евы. Она никогда не видела подобных мужчин. Он не похож на ее знакомых, он не похож и на игроков на скачках, которых Еве часто приходилось видеть, и не похож на тех типов, которые болтаются на Таймс-сквер.

Так кто же он такой? Каким образом вошел он в дом? Может быть, все это время он находился в спальне? Но Ева отлично помнила, что, когда она вошла в спальню, за исключением Карен, там никого не было. Так когда же он пришел? Кто он? Гангстер? Может быть, он…

Сердце Евы снова замерло, и, прежде чем она смогла сдвинуться с места, он уже стоял перед ней. Он схватил обе ее руки и до боли сжал в своей огромной руке. Другой рукой он взял ее за подбородок и слегка потряс голову. У Евы застучали зубы и на глазах показались слезы.

— Отвечайте быстро, детка, — выстрелил он как из пулемета. — Ваше имя?

К немалому удивлению, Ева услышала свой голос:

— Ева. Ева Макклур, — пролепетала она, как ребенок.

По легкому движению его руки она поняла, что ему известно это имя, однако глаза никак на это не отреагировали.

— В котором часу вы пришли сюда?

— В четыре. Около четырех.

— Кто вас видел?

— Служанки.

Она удивилась, почему это она вдруг отвечает на вопросы незнакомца. Но она утратила всякую волю и превратилась в бесхарактерную медузу.

— Япошка?

— Кинумэ была наверху, она приносила Карен почтовую бумагу. Я из гостиной слышала голос Карен, но ее не видела. И она не знала, что я пришла. Кинумэ как раз вышла из спальни и сказала, что Карен пишет. Я отослала Кинумэ и осталась в гостиной подождать.

— Кого?

— Я хотела поговорить с Карен о… кое о чем.

— Сколько времени вы ожидали?

— В половине пятого здесь позвонил телефон, — механически отвечала Ева. — Он все звонил и звонил, и наконец замолчал. — Еве почему-то показалось, что ему известно все о телефонном звонке, но откуда он мог это знать и почему именно она думала, что он знает, она не могла объяснить. — Я испугалась, вошла сюда и нашла ее…

Голос Евы упал. Мужчина снова внимательно посмотрел на нее, выражение озадаченности не покидало его. И удивительно, какой силой обладали эти глаза…

— Что вы делали с этим испачканным кровью платком? — Он наподдал ногой лежавший на полу платок.

— Я… я подошла посмотреть на Карен и испачкала руки в крови на полу. И я вытерла их.

— Отлично, милочка, — медленно проговорил он. — Думаю, что вы слишком наивны, чтобы так искусно врать.

Колени Евы подкосились, она опустилась на пол и, прислонившись к столу, плакала, как дурочка.

Загорелый человек стоял над ней, широко расставив ноги, и смотрел на нее. Потом ноги его исчезли. Она не видела, куда он ушел, но чувствовала, что он продолжает обыск.

Ричард… Если бы только Ричард был здесь. В его объятиях она бы чувствовала себя, в полной безопасности. Он защитил бы ее от этого загорелого человека с ужасными глазами. О, если бы Ева скорее стала навсегда его женой и обрела его могучую защиту: Несмотря на огромное желание перестать плакать, она не могла овладеть собой и продолжала всхлипывать. Ричард… А отец? Но она тут же постаралась прогнать от себя мысль об этом огромном усталом человеке, находящемся сейчас в океане.

Сзади нее послышался звон разбитого стекла. Что-то пролетело над ее головой и упало на пол рядом.

Этот брошенный предмет чуть не попал в лицо незнакомцу, который собирался подняться на ступеньку эркера. Он инстинктивно закрыл лицо руками, чтобы защитить глаза от осколков стекла из разбитого центрального окна эркера. Потом они с Евой бросились к другим окнам эркера, чтобы посмотреть, кто это бросается камнями. Как и когда Ева вскочила на ноги, она не помнила. Она только помнила звук разбитого стекла и потом увидела, что она вместе с загорелым мужчиной находится в эркере. Кровь на полу, маленькая неподвижная фигурка…

Но в саду никого не было. Человек, разбивший стекло, уже убежал.

Ева начала дико хохотать. Она прислонилась к груди загорелого человека и содрогалась в конвульсиях смеха. Потом сбежала со ступенек эркера, облокотилась на стол и продолжала смеяться до тех пор, пока слезы ручьем не полились из ее глаз.

— Бросают камни… — истерически выкрикивала она, — бросают камни… в Карен… в Карен…

Он с силой хлопнул ее ладонью по щеке. Она вскрикнула от боли и отшатнулась от него.

— Я же сказал вам, молчать, — нахмурившись, проворчал он. Эти слова были произнесены тоном, скорее похожим на извинение.

И как будто устыдившись, он быстро отвернулся от нее. Ева подумала, что ему стало стыдно не за то, что он шлепнул ее, а за то, что извинился. Она внимательно наблюдала за ним.

Незнакомец рассматривал разбитое окно. Толстые вертикальные прутья железной решетки с внешней стороны окна отстояли друг от друга на расстояние примерно пятнадцати сантиметров. Потом он подошел посмотреть на камень, по пути взглянув на часы.

Камень лежал посередине комнаты. Самая обыкновенная галька. Одна сторона ее была испачкана глиной, теперь раскрошившейся на полу. Слегка влажная, будто ее только что выковырнули из земли, галька была овальной формы, длиной около 12–13 сантиметров. Он наподдал ее ногой, и она перевернулась. С другой стороны камень был чистым. И это все.

— Странно, — произнес он через некоторое время. И Ева поняла, что он уже пришёл к определенному заключению по поводу этого камня.

— Какой-нибудь парнишка… Мисс Макклур.

— Да? — отозвалась Ева.

— Вы уверены, что слышали голос Карен Лейт, когда япошка приносила ей почтовую бумагу?

— Уверена.

— А что это была за бумага? Та, которая сейчас лежит на столе?

Ева посмотрела. Это была та самая бумага с бледным рисунком из розово-желтых хризантем. Но бумага была скомкана… Рядом с ней лежал чистый конверт.

— По-моему, это та самая, — сказала Ева.

Он подошел к столу, достал из кармана носовой платок и, закрыв им пальцы, расправил листок. На нем было что-то написано. Ева прочитала слова, но ее сознание отказывалось работать нормально, и она не смогла постичь смысл написанного. Она запомнила только слово «Морель». Это фамилия адвоката Карен. Очевидно, это было начало письма к Морелю, письма, которое так и не было закончено, оно прерывалось на половине фразы.

— Это ее почерк?

— Да.

Он снова скомкал бумагу и бросил на стол точно на то же место, где она лежала раньше. Потом обошел вокруг стола и осмотрел все ящики.

— Никакой другой почтовой бумаги нет, — пробормотал он и задумался, прикусив верхнюю губу. — Послушайте, сестренка, — сказал он, — япошка дала Лейт бумагу и ушла. А когда бумага была еще у япошки, на ней было что-нибудь написано?

— Нет.

— Значит, это не она. Мисс Лейт писала после того, как ушла япошка. Это доказывает, что, когда япошка уходила, Карен еще была жива. Отлично. — Он посмотрел на часы.

— Кинумэ? — удивилась Ева. — Кинумэ никогда в жизни не сделает ничего подобного.

— А я и не говорил, что это сделала она. Не говорил ведь? — рассердился молодой человек. — Значит, вы все время сидели в гостиной. Никуда не выходили?

— Нет.

— Кто-нибудь входил или выходил из этой комнаты, пока вы так сидели?

— Никто.

— Никто? — Молодой человек был явно удивлен. В его глазах вновь появилось выражение озадаченности, и он по-прежнему внимательно посмотрел в ее лицо.

«Почему? — подумала Ева. — Хотя какое это теперь имеет значение? Стоит ли об этом задумываться, главное — Карен умерла». Единственное, чего ей сейчас хотелось, — чтобы Дик был здесь.

Загорелый молодой человек подбежал к двери, прислушался, потом бесшумно открыл ее и с порога осмотрел гостиную. Из гостиной шли две двери: одна в коридор, другая та, на пороге которой он стоял. Не поворачиваясь, он спросил:

— Вы абсолютно уверены? Может быть, вы заснули?

— Нет, никто не входил и не выходил из этой комнаты.

Он вернулся к ней, на ходу сжимая и разжимая пальцы рук.

— Вернемся к японке. Сколько времени она пробыла в этой комнате?

— Не больше десяти секунд.

— Чепуха. — Он даже покраснел от злости. — Конечно, Карен зарезали в то время, когда вы сидели в той комнате. Вы говорите, что никто мимо вас не проходил. Тогда как же, черт возьми, убийца вышел из комнаты? Даже если предположить, что убийца уже был в комнате, где-нибудь спрятался в то время, как японка приносила бумагу, как же, черт возьми, он вышел отсюда? Ну-ка, скажите мне. Ну, скажите.

— Я не знаю. — У Евы разболелась голова, и она ничего не могла сообразить.

А он все больше и больше злился.

«И почему он так злится?» — подумала Ева.

— Что ж, отлично. Значит, убийца не проходил через гостиную, — говорил он сам с собой. — Но он должен был каким-то образом уйти. Ведь его сейчас здесь нет. Как же он ушел? В эти окна? Нет. Они все загорожены железными решетками. Давайте допустим совершенно сумасшедшую идею. Допустим, что он никогда не входил в эту комнату, все время был за окном, висел на веревке, привязанной к крыше или еще к какой-нибудь штуковине, и сквозь решетку метнул в нее нож. Тогда почему сейчас ножа нет в горле? Нет, это чепуха… и в комнате нет другой двери, ведущей в холл. Только одна, в гостиную. Вот проклятье!

— Это не совсем так, — сказала Ева. — Здесь есть вторая дверь.

— Где? — Он повернулся и осмотрел комнату.

— Но; пожалуйста, не трогайте ее, пожалуйста, не трогайте!

— Где она?

— Карен… Карен никогда никому не позволяла дотрагиваться до нее. Никому. Никто не подходил к ней, даже самые близкие.

Он подошел к Еве совсем близко, она чувствовала на своем лбу его разъяренное дыхание.

— Где она? — требовал он.

Ева прошептала:

— За японской ширмой. Ширма скрывает ее.

Он в два прыжка очутился там и отодвинул ширму.

— Куда она ведет? Ну, быстро отвечайте.

— В… в мансарду. Там Карен работает, там она написала большую часть своих произведений. Туда никто никогда не ходил. Даже мой отец. О, пожалуйста, не трогайте…

Это была самая обыкновенная дверь. Его возбуждение постепенно затихало, он успокоился и стоял, не двигаясь и не дотрагиваясь до двери. Он просто смотрел. Потом повернулся.

— Здесь задвижка. И она задвинута с этой стороны двери.

Он уже больше не сердился. Он просто пристально смотрел на нее, так же пристально, как в тот момент, когда только что вошел в комнату.

— Вы дотрагивались до этой задвижки?

— Я даже не подходила к ней близко. А почему?.. А что?..

Он опять прищелкнул языком.

— Я… я ничего не понимаю, — прошептала Ева.

— Кажется, красавица, для вас дело дрянь. Похоже, что занавес опустится очень скоро.

Со ступенек эркера послышался едва уловимый шорох, от которого у обоих мороз пробежал по коже. Ева почувствовала, как у нее от ужаса буквально зашевелился каждый волосок. Это был булькающий звук, чуть слышное бульканье, издаваемое человеком, и притом… живым…

— О, боже, — прошептала Ева, — она… она…

Прежде чем она успела сдвинуться с места, он прошмыгнул мимо нее. Когда же ноги Евы обрели силу, чтобы двигаться, он уже стоял на коленях около Карен.

Карен открыла глаза и так пристально посмотрела на Еву, что она невольно зажмурилась. Но тотчас снова открыла глаза, потому что все еще слышала это ужасное бульканье, вырывавшееся из разрезанного горла Карен, при этом ее бескровные губы совершенно не двигались.

Молодой человек спросил чуть хриплым голосом:

— Мисс Лейт, кто на вас напал?..

Но он замолчал, так как пристальный взгляд Карен застыл, на искривленных губах появилась кровавая пена. Не успев отвернуться, Ева наблюдала всю эту ужасную сцену.

Молодой человек встал.

— Я готов был поклясться, что она уже мертва. Черт возьми. Она так распласталась на ступеньке…

Он достал сигарету и медленно закурил, потом положил использованную спичку к себе в карман. Все это время он не смотрел на Карен.

— Ну, что вы можете сказать в свое, оправдание?

Ева только смотрела на него, она не слышала ни одного его слова.

— Значит, не хватает ума придумать себе какое-нибудь алиби? Кой черт принес меня сегодня сюда? Одуреть можно.

— Вы сказали, — начала Ева надтреснутым голосом, — вы сказали, что я…

— Да, да, красавица моя, вы здорово влипли. Только вот не знаю, кто вы такая: или вы самая глупая на свете бабенка, или вы уж слишком умны.

Он продолжал внимательно рассматривать ее оценивающим и в то же время озадаченным взглядом.

— Что вы хотите сказать? Я не…

— Когда вы вошли сюда, она была еще жива. После того, как японка ушла, и до того, как зазвонил телефон, в этот промежуток времени никто через гостиную не проходил ни в спальню, ни из спальни, по крайней мере, вы сами так говорите. Никто не мог пролезть через эти железные решетки на окнах. Никто не мог, выйти из этой комнаты через вторую дверь, которая ведет в мансарду… потому что эта дверь была заперта на задвижку изнутри. Что же получается? Никто отсюда не выходил. Ну-ка, подумайте хорошенько, что получается?

Ева задрожала и стала нервно тереть глаза.

— Вы меня извините, пожалуйста, — тихо проговорила она. — Я, кажется, немного… немного устала, знаете, это шок из-за смерти Карен. Я, кажется, ничего не понимаю. Не думаете же вы, что я…

Он притянул ее к себе и повернул так, чтобы она посмотрела в его внимательные серые глаза.

— Я вот что думаю, — сказал он строго, — никто отсюда не выходил потому, что никто и не мог выйти отсюда. То есть, я хочу сказать: вы единственный человек на этом богом проклятом свете, который имел возможность убить Карен.

Его лицо куда-то поплыло, его молодое, загорелое, овальное лицо… Ричард, Ричард, Ричард. Пожалуйста, приди ко мне, Дик, Дик…

— И не только это, — услышала она его по-прежнему суровый голос. — Не успеет ягненок и двух раз хвостиком вильнуть, как в вашу жизнь вмешается Полицейский департамент Нью-Йорка. Карен Лейт назначила сегодня на пять часов свидание с одним шпиком из Главного полицейского управления, а сейчас без двух минут пять.

Затем она услышала свой собственный голос, далекий и неузнаваемый. Тоненьким голоском она вскрикнула:

— Нет. Я не делала этого! О, пожалуйста, поверьте мне. Это не я! Это не я!

И в то же время другой, внутренний голос повторял: все кончено, ничего больше не будет, ни Дика, ни свадьбы, ни счастья… ни жизни.