Сумерки забавлялись тем, что запускали в воздух самолётики летучих мышей, очень похожие на бумажные, но не из выбеленной граматки38, а настоящей, грубой, той, что по цвету нечто среднее между пюсовым39 и половым40.

Стремительно и беззвучно, на манер падающих метеоритов, черкали летучие мыши залысины неба, и исчезали, сливаясь с рамой леса, черневшей по краям.

Более опасливые граждане спешно сдёргивали шейные платки и прятали поглубже в карман, прочие останавливались и, задрав голову, разглядывали рукокрылых на просвет, безошибочно угадывая даже еле заметный крючок большого пальца, а не только те, длинные, которые растягивали лоскут крыла.

– Ты это, осторожнее, а то как бы не вышло чего.

– Чего это?

– В волосья как вцепится…

– Не вцепится, небось.

– А ежели? То чего тогда?

– Да ничего! Ты, коли страшно, иди-ка в дом.

– Ну, а ты?

– Я ещё погожу, погляжу. Красиво же.

Притомившись стращать зевак, к досаде поклонников всего изящного, летучие мыши направили свой полёт подальше от назойливого внимания, туда, где приятная сырость ласкает кожу, к пруду, чья поверхность сплошь усыпана лепестками цветов вишни, как крыльями белых бабочек, что упорхнули, переодевшись в новое подле зеркала воды.

Летучая мышь, это вам не театр миниатюр41, далеко не улетит.