Был Володя Глоцер — мой благодетель и друг, который принял к сердцу все мои дела и переписал на машинке кое-какие рукописи. Это человек неимоверной доброты — и нужно было видеть, как он нянчил Марину, которая осталась беспризорной.

16 сентября. Был вчера Андроников. Лицо розовое, моложавое, манеры знаменитости. Принес мне книжку своих очерков с моим предисловием*. Книжка аппетитная. Только что вышла. За ужином показывал Суркова.

Слушали его Митя, Лида, Аня, я и пришедшие позднее Атаро- вы. Почуяв, что этой аудитории нужно другое, он гениально рассказал новеллу о приезде в Царское Село режиссера Пискатора, посетившего дом Алексея Толстого. Толстой пробует говорить ему по-немецки. Ich schreibe Peter der Grosse¹³² — а по-русски ругающийся: к черту слизистый суп; «если завтра дадут мне слизистый суп, я уйду из дому, как Лев Толстой» — хрюкающий и хныкающий Алексей Николаевич — бессмертный шедевр Андроникова. Потом встреча Всеволода Иванова с Блоком — столь же гениальная. Я пригласил его на среду — когда будут Люша и Берзер.

Погода по-прежнему дивная, жаркая. Лидочка 1969

чувствует себя лучше. Великая труженица, несмотря на больные глаза, она полуслепая работает в Пиво-Водах все дни — и как талантливо! Я дал ей прочитать свои статьи о детских своих книжках, которые пишу сейчас. Все хвалили эти статьи. Она сразу нашла в них основные изъяны — и посоветовала, куда повернуть весь текст.

Читаю стихи Слуцкого. Такой хороший человек, очень начитанный, неглупый, и столько плоховатых стихов.

17 сентября. Среда. Жду Люшеньку и Асю Берзер, то есть очень любимых мною людей. Упросил Андроникова дать им концерт. Марина дивно помогала Мите укладывать у меня на три полки детективные книжки. У нее теперь новое увлечение: помогать взрослым. Подает Мите книги, гвозди, мне пододвигает лекарство — каждую минуту озираясь на взрослых: смотрите, какая я хорошая.

Лида (вчера). Ох, и рассержусь же я на тебя.

Марина. А разве старушки сердятся?

Лида. Еще как!

Марина. И шлепать старушки умеют?

Какая-то добрая душа подписала меня в Америке на «Life», «Time» и еще какие-то журналы. Я получил по одному номеру и — стоп. Перлюстраторы задержали все дальнейшие номера.

Прилег днем отдохнуть, вздремнуть. Приснилась Клара.

Ее поступки непонятны мне. Уехать в пятницу среди дня, не попрощавшись. На другой день Муся (или Муза?) позвонила мне, что она уехала. Я позвонил к ней на квартиру. Там сказали то, чего я не знал: уехала на две недели. Мне нужны папки, местонахождение которых знает она одна. У нее остался № «Life», коего она так и не вернула. Мой доктор дал ей указания, как лечить меня, — этих указаний она так и не довела до моего сведения. И все же без нее мне оказалось очень хорошо: и Володя, и Марианна Петровна, и Митя переписали мои рукописи, Люша читала мне и т. д. Володя достал для меня сведения из Книжной Палаты, свел меня с «Литгазетой», проведал, вообще дай ему бог счастья.

1969 Сумцов? А потому, что я написал министру внутрен

них дел бумагу. О чем? О том, что милиция прогнала из моей дачи профессора Рива! У проф. Рива был намечен маршрут на Новгород. А он заехал ко мне в Переделкино. Его настигла милиция — человек 10, иные на мотоциклах, и вытурили — довольно учтиво.

По совету Атарова я написал министру заявление; министр прислал ко мне зама, не то с извинением, не то с объяснением. Сумцов, приехав, сообщил, как он рад, что случай дал ему возможность познакомиться со мною, — и привез с собою генерала Червонцева, который признался, что он, не имея никакого дела в Министерстве внутренних дел, приехал специально затем, чтобы познакомиться со мною. Это громадный толстяк, с добродушным украинским прононсом. Располагает к себе, charmeur. Они долго не могли уехать, т. к. их шофер ушел в лес искать грибы. Я повел их в библиотеку, где сейчас производится ремонт. Червонцев обещал прислать солдат, чтобы убрать библиотечный сад — и отремонтировать внутренность. Вот что значило восклицание:

Солдаты пришли.

Из-за болезни я не вышел к ним, не поглядел на их работу, но говорят, что они расчистили весь участок вокруг библиотеки. Четверо остались на целую неделю — ремонтировать внутреннее помещение.

Около шести часов пришла докторша Хоменко — нашла у меня желтуху — и увезла меня в Инфекционный корпус Загородной больницы.

Усадила меня в свою машину — и несмотря на то, что ко мне в это время приехала австралийская гостья, доставила меня в больницу, где только что освободился 93 бокс, мой любимый. И застал свою любимую сестру Александру Георгиевну. Привезла меня Марина.

6 октября. Понедельник. Я в Загородной больнице — в 93 боксе. Д-р Никифоров и Римма Алексеевна в Ленинграде на съезде. Очень плохо спал. Еду дали мне казенную: рыба и каша. Взяли все анализы.

Вчера Марина:

Вы едете в больницу?

Когда у нее торжественный разговор со мною, она всегда говорит вы.

Потом подумала:

И не вернетесь?

Последний месяц окрашен огромным событием. 1969

Маленький Митя встал на ноги и стал ходить. Бесконечные вариации поз. Влюблен в мою палку, чуть завидит, начинает энергично подвигаться к ней и ползком и пешком. Феноменально здоров, баснословно спокоен. Марина — кокетка и шельма, избалованная, но — прелестная.

Сегодня будет смотреть меня начальница б-цы Мария Николаевна. Дежурная сестра Вера Ивановна.

Слабость у меня такая, что трудно стоять и зубы чистить. С мая гостят Митя с Аней — оба милы и приятны. Аню я искренне полюбил. Это деятельный светлый человек. Ее сила — насмешливый юмор.

Читаю Эллери Квин, последние выпуски. Вздор.

7 октября. Сестра Сима, делая мне укол, сказала:

— Да, камни в печени неприятная вещь!

Вот оно что! У меня камни в печени.

Мария Ник. вчера объяснила, что во всем виноваты снотворные, которые я принимаю чуть не с двадцати лет.

Пробую писать, не пишется.

Мария Николаевна после долгой пальпации решила, что у меня больна печень, и назначила мне внутривенное вливание.

Пожелтел еще сильнее, чем прежде. Слабость ужасная. Пишу 3-й этюд о своих сказках. Тороплюсь, потому что знаю, что завтра голова моя будет слабей, чем сегодня.

У меня над дверью табличка

Подозревается болезнь Боткина.

9 октября. Утром 36,4. Кони. Корректура.

Работаю над 8-м томом Кони*. Это был праведник и великомученик. Он боролся против тех форм суда, какие существуют теперь, — против кривосудия для спасения государственного строя. Ирония судьбы, что эти благородные книги печатаются в назидание нынешним юристам.

В пять часов температура 37,6.

11 октября. Прочитал «Спутник». Те молодцы, что составляют этот дайджест, изображают Россию (советскую) в таком привлекательном виде, что невольно думаешь: «Эх, хоть бы одним глазком повидать эту страну!»

13 октября. Единственная радость: детская библиотека. По приказу генерала Червонцева пришли на один день двадцать сол- 1969 дат — убрали запущенный, загаженный сад вокруг

библиотеки. Потом 4 курсанта — вежливые, милые. Живут в библиотеке, целый день, производя в ней ремонт.

Потом пришел профессор Никифоров:

— Ничего хорошего на ближайшие 2 недели у вас не обещаю. Боткинская в самом разгаре.

16 октября. Слабость как у малого ребенка, — хотел я сказать, но вспомнил о Митяе Чуковском и взял свои слова обратно. Ми- тяй, которому сейчас 10 месяцев, — феноменальный силач, сложен, как боксер. В январе 2000 года ему пойдет 32-й год. В 2049 году он начнет писать мемуары:

«Своего прадеда, небезызвестного в свое время писателя, я не помню. Говорят, это был человек легкомысленный, вздорный».

Я уже на три четверти — мертвый. Завидую Фету, который мог сказать о себе: полуразрушенный, полужилец могилы.

18 октября. Суббота. Вот какие книги, оказывается, я написал:

Некрасов (1930 изд. Федерации)

Книга об Ал. Блоке (1924)

Современники

Живой как жизнь

Высокое искусство

От двух до пяти

Чехов

Люди и книги 60-х годов и другие очерки (Толстой и Дружинин. — Слепцов. Тайнопись «Трудного времени» и т. д.)

Мастерство Некрасова

Статьи, входящие в VI том моего Собр. соч.

Статьи, входящие (условно) в VII том

Репин

Мой Уитмен

Серебряный герб

Солнечная.

Авторские права на все эти книги я завещаю дочери моей Л. К. и внучке моей Елене Цезаревне Чуковским.

Кроме того, Елене Цезаревне Чуковской я вверяю судьбу своего архива, своих дневников и Чукоккалы.

Первый день обошелся без рвоты.

Появилось нечто вроде аппетита.

Утро 19-ое октября. Ем зернышки граната, привезенного Люшей.

Конец «12 стульев», присочиненный по указке 1969

цензуры, очень плох.

Начало «Золотого теленка» тоже.

[Вклеено письмо. — Е. Ч.]

Дорогая Лида. Я не просто не могу стоять на ногах, а я просто перестаю существовать, чуть сделаю попытку приподняться. Желудок у меня также отравлен, как и почки, почки — как печень. Две недели тому назад я вдруг потерял способность писать, на следующий день — читать, потом — есть. Самое слово еда вызывает во мне тошноту.

Нужно ли говорить, что все права собственности на мой архив, на мои книги «Живой как жизнь», «Чехов», «Высокое искусство», «Мой Уитмен», «Современники», «От двух до пяти», «Репин» «Мастерство Некрасова», «Чукоккала», «Люди и книги», «Некрасов» (1930), «Книга об Александре Блоке», я предоставляю Тебе и Люше. Вам же гонорар за Муху Цокот [не дописано. — Е. Ч.].

20 октября.

Книги, пересказанные мною: «Мюнхаузен», «Робинзон Крузо», «Маленький оборвыш», «Доктор Айболит».

Книги, переведенные мною: Уичерли «Прямодушный», Марк Твен «Том Сойер»; первая часть «Принца и нищего», «Рикки-Тик- ки-Тави» Киплинга. Детские английские песенки.

Сказки мои: «Топтыгин и Лиса», «Топтыгин и луна», «Слава Айболиту», «Айболит», «Телефон», «Тараканище», «Мойдодыр», «Муха Цокотуха», «Крокодил», «Чудо-дерево», «Краденое солнце», «Бибигон».

С приложением всех моих загадок и песенок —

Все это я завещаю и отдаю в полное распоряжение моей дочери Лидии Корнеевне и внучке Елене Цезаревне Чуковским.

Как это оформить, не знаю.

21 октября. День Марии Борисовны.

Вчера пришел VI том Собрания моих сочинений — его прислала мне Софья Краснова с очень милым письмом, а у меня нет ни возможности, ни охоты взглянуть на это долгожданное исчадие цензурного произвола.

Вчера был Володя Глоцер.

1969 Пью боржом с вишневым и удивляюсь: до чего

ложны и субъективны наши вкусы. Оказывается, вишня не имеет того поэтического [недописано. — Е. Ч.]

24 октября. Ужасная ночь.

л.—» .ГГ^‘ЙШН

2 .

Последняя страница дневника. 24 октября 1969 г.

Последний том дневников Чуковского охватывает более тридцати лет. Записи делались в разные эпохи, из которых каждая была трудна по-своему.

Сохранилась только одна дневниковая запись за весь 1938 год.

В военные годы дневник велся также очень нерегулярно и невелик по объему.

В 1944 году началась новая волна травли сказок Чуковского и его вытеснение из детской литературы, которое продолжалось до 1953 года, до смерти Сталина.

В 1949 году тяжело заболела Мария Борисовна, у нее случился удар. Сам К. И. тоже много болеет. В дневнике появляется множество сообщений о болезнях, врачебных советах, школьных занятиях внука Жени и проч.

В эти и последующие годы меняется самый стиль дневника. Автор начинает задумываться об адресате. Привожу его мысли по этому поводу:

«1 апреля 55. Ну вот, Корней, тебе и 73 года! До сих пор я писал дневник для себя, то есть для того неведомого мне Корнея Чуковского, каким я буду в более поздние годы. Теперь более поздних лет для меня уже нет. Для кого же я пишу это? Для потомства? Если бы я писал его для потомства, я писал бы иначе, наряднее, писал бы о другом и не ставил бы порою двух слов вместо 25 или 30, — как поступил бы, если бы не мнил именно себя единственным будущим читателем этих заметок. Выходит, что писать дневник уже незачем, ибо всякий, кто знает, что такое могила, не думает о дневниках для потомства.

23 июня 1956. Я окончательно понял, что писал эти заметки в никуда, что они, так сказать, заключительные — и потому торжественно прекращаю их. Но так как я еще не умер, меня интересует практически, кто когда был у меня (ибо я забываю о всяком, чуть только он уйдет от меня), и потому превращаю дневник в книгу о посетителях и практических делах.

8 января 1963. Свои дневники я всегда писал для себя: “вот прочту через год, через два, через десять, через двадцать лет”. Теперь, когда будущего для меня почти нет, я потерял всякую охоту вести дневники, потому что писать о своей жизни каким-то посторонним читателям не хочется — да и времени нет».

К этим кратким выпискам нужно добавить убеждение автора, высказанное как-то В. А. Каверину: «нельзя слишком интимничать с современным читателем».

Два предыдущих тома дневника печатались без каких-либо сокращений. При подготовке настоящего тома, опираясь на взгляды автора, мы сочли возможным исключить из послевоенного дневника записи частного и медицинского характера, не имеющие общего интереса.

С. 6 Пастернак… пишет черт знает какую ерунду, напр., в «Известиях». — Тынянов имеет в виду два стихотворения Б. Пастернака: «Я понял: все живо… » и «Мне по душе строптивый норов…» из цикла «Художник». Во втором стихотворении были такие строки: «...И смех у завалин, / И мысль от сохи, /И Ленин, и Сталин, /И эти стихи». Через два месяца, выступая на III пленуме правления Союза советских писателей в Минске, Пастернак высказал об этих стихах то же мнение, что и Тынянов: «В течение некоторого времени я буду писать плохо с прежней точки зрения, впредь до того момента, пока не свыкнусь с новизной тем и положений, которых хочу коснуться, — сказал Пастернак. — Плохо это будет со многих сторон: с художественной, ибо этот перелет с позиции на позицию придется совершить в пространстве, разреженном публицистикой и отвле- ченностями, малообразном и неконкретном. Плохо это будет и в отношении целей, ради которых это делается, потому что на эти общие для всех нас темы я буду говорить не общим языком, я не буду повторять вас, товарищи, а буду с вами спорить, и так как вас — большинство, то и на этот раз это будет спор роковой и исход его в вашу пользу… Два таких стихотворения я напечатал в январском номере «Известий», они написаны сгоряча, черт знает как, с легкостью, позволительной в чистой лирике, но на такие темы, требующие художественной продуманности, недопустимой, и, однако, так будет, я не могу этого переделать, некоторое время я буду писать как сапожник, простите меня». В 1957 году Пастернак написал, что в стихотворении «Мне по душе строптивый норов… » он «разумел Сталина и себя… Бухарину хотелось, чтобы такая вещь была написана, стихотворение было радостью для него. Искренняя, одна из сильнейших (последняя в тот период) попытка жить думами времени и ему в тон». Подробнее см.: Б. Пастернак. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М., 1989, с. 7, 142, 619, 620, 642.