3 апреля и 4 апреля. В «Живом как жизнь» две последние главы — бездарны, наивны и запутанны. Я писал их месяцев шесть — и теперь вижу, насколько они хуже остального текста. В них вся моя 80-летняя немощь.

12 апреля. Тоска. Кропаю свою книжку о переводах — бессмысленно, тупо, тратя иногда по 3 часа на то, чтобы выжать из себя 2 строки… Все разговоры о литературе страшны: вчера разнесся слух, что Евтушенко застрелился. А почему бы и нет? Система, убившая Мандельштама, Гумилева, Короленко, Добычина, Маяковского, Мирского, Марину Цветаеву, Бенедикта Лившица, — замучившая Белинкова и т. д., и т. д., очень легко может довести Евтушенко до самоубийства.

Говорят, что к Солженицыну приехали репортеры спросить, как он относится к современному оскотинению литературы, он сказал им:

— Вы мешаете мне работать. Если вы не уйдете из комнаты, уйду я.

15 мая. Сегодня, гуляя с Лидой, мы встретили С. С. Смирнова, Нилина и Кривицкого.

Кривицкий протянул Лиде руку, и она демонст- 1963

*

ративно отдернула свою*.

Сегодня в гостях у меня Райкин, Рома и Котя.

6 июня. Сегодня был у меня Солженицын. Взбежал по лестнице легко, как юноша. В легком летнем костюме, лицо розовое, глаза молодые, смеющиеся. Оказывается, он вовсе не так болен, как говорили. «У меня внутри опухоль, была как два кулака, теперь уменьшилась, ташкентские врачи, очень хорошие, лечили». Много рассказывает о своих тюремных годах. «Я мог бы деньги зарабатывать: сидеть в тюремной приемной и учить старушек, какие вещи можно передавать, а какие нельзя». Потом: «В тюрьму нельзя идти в хорошем костюме, уголовные отнимут все равно, нужно сшить из тряпки мешок, взять ложку и чашку из пластмассы (ничего металлического); вообще в Таганку можно брать папиросы, а в Бутырки нельзя, и т. д., и т.д. И как мы веселились по вечерам в Бутырках. Я там лекции читал по физике, в три смены, совсем запарился. Ах, К. И., какие хорошие русские слова — сохранились в науке и в технике» (привел слова). Рассматривал «Чу- коккалу». Заинтересовался предреволюционными записями: «Я пишу Петербургскую повесть, давно хотел написать. Сейчас я закончил рассказ о том, как молодежь строила для себя техникум, а когда построила, ее прогнали. У нас в Рязани из трех техникумов два были построены так».

75%, — сказал я.

66! — сказал он, и я вспомнил, что он учитель. Очень восхищается городом Таллиным. «Единственный город в Эстонии, где сохранились памятники средневековья. И какие! (перечисляет). Особенно в северо-западном углу Эстонии (назвал место). Мы туда с товарищем на велосипеде собираемся».

Поехали мы с ним на кладбище. Посмотрели на могилу Пастернака, она вся в белых цветах шиповника — и множество цветов внутри. Побывали мы и на могиле Марии Борисовны — и моей. Там густые заросли: вишни, акация, рябина. Мы постояли там долго — и я ушел как всегда умиротворенным.

Давно я не писал дневника. Между тем у меня дважды (две среды подряд) была Ахматова, величавая, медлительная, но с безумными глазами: ее мучает, что Сергей Маковский написал о ее отношениях с Гумилевым какую-то неправду. «Он не знал первого периода нашего брака».

С Солженицыным мы приехали на станцию, когда подошел поезд: как молодо помчался он догонять поезд — изо всех сил, сильными ногами, без одышки. Какими-то чертами он похож на

1963 Житкова, но Житков был тяжелый человек, хмурый

деспот, всегда мрачный, а этот легкий, жизнерадостный, любящий.

Над Переделкиным тучи. На прошлой неделе свезли в больницу Катаева — предстоит операция. Туда же свезли Всеволода Иванова. Говорят, инсульт.

14 сентября. Суббота. Зинаида Николаевна Пастернак рассказывает: я просто взбесилась и написала бешеные письма Феди- ну и Тихонову. О том, что я в нищете, что до сих пор не получаю пенсии, что томик стихов Бори издательство сократило вдвое, что из-за границы мне не шлют ни копейки; о том же написала и Тихонову. Тихонов сейчас же пришел ко мне — обещал поговорить с Фединым — и вот нужно же было так случиться, что после этого я пошла к Сельвинским взять в долг хоть несколько рублей — вижу, идут они оба: Тихонов и Федин. У меня подкосились ноги, чувствую, что падаю, сердце застучало как сумасшедшее, «только бы дойти до кордиамина» (лекарства), Федин обещал сделать, что может, и придти ко мне в понедельник. Ждала его весь день, он пришел только к вечеру, смертельно усталый (у него вообще вид глубокого старца, особенно это бросилось в глаза днем, когда я встретила его с Тихоновым: брови и нос). Он сказал, что дано распоряжение уплатить за дачу, дать мне единовременное пособие, печатать стихи Пастернака в «Библиотеке поэта» в количестве 18—20 листов (а не 11-ти, как сказано в договоре) и т. д. Я заговорила о «Докторе Живаго». Он смутился и сказал: «Подождем, теперь не время». Но на следующий день позвонил Хесин из Управления авторских прав, попросил спешно сообщить ему сведения о наследниках. (Очевидно, хотят перевести сюда иностранные деньги.)

25 сентября в великолепную погоду я приехал в Барвиху. Встретил здесь милых Солдатовых, которые подарили мне песни Бернса (Souvenir Edition⁹⁸). История с Mrs. Morton, которая перевела «От двух до пяти», несмотря на мое запрещение. Письмо от Смита 27 августа из Нью-Йорка сообщает, что Калифорнийский университет готов издать ее перевод и заплатить ей гонорар, если я одобрю ее перевод. А как могу я одобрить ее? 3-го сентября я напечатал в «Известиях» «Записки пострадавшего» о том, как гнусно та же Мортон перевела «Тараканище».

Все это свыше моих сил, но я рад, что голова на- 1963

бита у меня этой соломой и я благодаря этому отвлекаюсь от своей единственной мысли — о Смерти.

30 сентября. Вот говорят о молодежи: тунеядцы, паразиты и проч. Но со мною сидит за столом старый большевик Ермаков — темная посредственность, глухой ко всему человеческому, кроме еды, круглый оголтелый невежда — и оказывается, он здесь, в Барвихе — бесплатно (содержание больного здесь стоит 6 тысяч в месяц). Завтра он уезжает — на прощание спросил меня:

Вы прикреплены к столовой на ул. Грановского?

И я вспомнил, что великое множество вот этаких принципиальных бездельников получает бесплатное пропитание в больничной столовой.

Я получаю сухим пайком! — похвастался он.

Вообще он очень доволен судьбой:

У меня жена моложе меня на 16 лет.

Здесь акад. Цицин с женой. Целый день он увлеченно ловит рыбу. С радостью показывает полдесятка окуньков, пойманных им в результате 10-часового рабочего дня. Академик Тарле не мог бы уйти с головой в рыболовство.

1963 9/Х. Разговорился с одним отдыхающим о Мака

ренко. Он говорит:

Макаренко — дутая фигура. Его метод никуда не годится. Да и таланта у него маловато. Его «Педагогическая поэма» — вздор.

Я спрашиваю:

А чем вы занимаетесь?

Бывший учитель.

Все кругом засмеялись. Оказалось, это маршал Соколовский. Завтра уезжают Солдатовы, и я с тоскою думаю об этом. Такие уютные, сердечные, милые люди, и мне с ними было так хорошо.

Погода все время изумительная. Теплынь. Подумать только: летают осы, бабочки, мухи жужжат на стеклах. Вместо октября сплошной июль. Я все еще увяз в «Куприне».

10 октября. Солдатовы уезжают, и я остаюсь сиротой. Подарил им книжку «Живой как жизнь». Сделал на ней такую топорную надпись:

Не дожить бы до проклятого

Десятого! В этот день, по воле сатаны, Я лишаюсь милого Солдатова И его приветливой жены. Мне без них в Барвихе будет лихо: Будет мне пустынею Барвиха. Всегда-то вы, Солдатовы, Отрадой были мне,

Так пусть вам будет сладостно В туманной и безрадостной Далекой стороне!

12 октября. Пишу ответ Сельвинскому*. Вышел пройтись. Навстречу маршал Соколовский. Слово за слово — стал ругать Солженицына. «Иван Денисович» это проповедь блатного языка. Кому из нас нужен (!) блатной язык! Во-вторых, если хочешь обличать сталинскую эпоху, обличай ясно, а то сказал о Сталине несколько слов — и в кусты! и т. д. А «Матренин двор» — нашел идеал в вонючей деревенской старухе с иконами и не противопоставил ей положительный тип советского человека!

Я с визгом возражал ему. Но он твердил свое: «проповедь блатного языка».

О «Случае на станции…» говорит более благосклонно. Покуда мы спорили, смотрел на меня с ненавистью, но вскоре мы оба сошлись на том, что «Теркин в аду» — худшее произве- 1963

дение Твардовского.

Соколовский звук г произносит мягко, по-украински. В разговоре употребляет крутые солдатские ругательства. А боится блатного языка.

Здесь отдыхают два председателя колхоза: «Мы хотим поговорить с вами о Солженицыне». Я избегаю их всеми способами.

Вчера была у меня Мура Будберг и Людмила Толстая. Мура привезла мне книжку Устинова, посвященную ей… Я поставил ей бутылку вина, которую она, не допив, взяла с собой.

20 октября. Здесь министр торговли Павлов, — и один из редакторов «Правды» Сутоцкий, очень либеральный господин, осуждающий в разговоре все то, что восхваляется в «Правде».

27 октября. Солнце так и бьет в окно. Небывалый октябрь, очень похожий на август. Жужжат мухи, и так как за все время не было ни заморозков, ни ливней, ни бурь, листва еще живет на деревьях.

Весь здешний бюрократический Олимп ужасно по-свински живет. Раньше всего все это недумающие люди. Все продумали за них Маркс — Энгельс — Ленин — а у них никакой пытливости, никаких запросов, никаких сомнений. Осталось — жить на казенный счет, получать в Кремлевской столовой обеды — и проводить время в Барвихе, слушая казенное радио, играя в домино, глядя на футбол (в телевизоре). Очень любят лечиться. Принимают десятки процедур.

Разговоры такие:

Что-то нет у меня жажды…

А ты съешь соленого. От соленого захочется пить.

Верно, верно.

Или:

Какая водка лучше — столичная или московская?

Московская лучше, на этикетке у нее — медали.

Или:

Кто у вас там секретарь?

Солодухин.

Иван Васильевич?

Нет, Василий Иванович.

Со мною рядом сидит Сергей Борисович Сутоцкий, один из редакторов «Правды». Милейший человек, загубленный средой, поддающийся ее влиянию. Он принес мою книжку «Живой как жизнь», прося автографа. Я написал ему следующее:

1963 Средь сутолоки идиотской

Ты помнишь ли, Сергей Сутоцкий, Глубокомысленный завет, Что нам оставил Заболоцкий, Мудрец, учитель и поэт: — «Не позволяй душе лениться, Она — служанка, а не дочь. Душа обязана трудиться И день и ночь, и день и ночь». В Барвихе или в Кисловодске — В какой бы ни попал ты рай, Прошу тебя, мой друг Сутоцкий, Своей души не усыпляй. Оставим стаду идиотов Усладу грязных анекдотов, Транзисторы и домино И скудоумное кино. К лицу ли нам, друзьям искусства, Такое гнусное паскудство?

Вчера к Екатерине Павловне Пешковой, которая живет здесь в 22 палате, приехали ее правнуки: Катя, Максик и волшебно красивая Ниночка (внучка Берии), а также Людмила Толстая. Мы все уселись на террасе. Невдалеке поместился маршал Соколовский. Как нарочно, заговорили о Солженицыне. Все отзывались о нем восторженно. Соколовский слушал-слушал, не выдержал и сбежал. (За это время я ближе познакомился с ним, и он мне симпатичен — очень болен.)

А третьего дня ко мне подошел один вельможа. «Я депутат той области, где живет Матрена. Ваш Солженицын все наврал. Матрена совсем не такая».

Напрасно я говорил ему, что художник имеет право преображать действительность, он толковал свое: «Все исказил, все переврал. Если ты писатель, пиши правду».

10 декабря. Мне легче. Вчера я ходил гулять — вместе с Расу- лом Гамзатовым, который поселился здесь в Доме творчества во флигеле, в палате 49. Софронова и Кочетова зовет «эта шайка». Цензура выбросила из его нового сборника 17 стихотворений. «И правильно сделала. Вообще без этих стихов сборник сильно выиграл». Очень забавно рассказывал, как он исполняет обязанности члена правительства. Всякий раз, когда какое-нибудь новое превращение какого-нб. генерала в маршала или мелкого посланника в посла, звонят ему из Кремля, чтобы он подал свой голос. Он всякий раз отвечает: «Я согласен», так как никого из этих людей не знает, и их карьера не интересует его. Но это выходило

очень монотонно, и вот для разнообразия он отве- 1963

тил однажды «я подумаю», хотя и не знал, о ком идет речь. «Я подумаю и на днях дам ответ». Там всполошились. Но он через день позвонил и сказал: «Пожалуй, я согласен». Вообще у него много юмора.

О Маршаке: «пятерочник, первый ученик, хорошо переводит, но его собственные стихи никогда никого не задели, не проникли в народ — именно потому, что он пятерочник». Очень начитанный: читал книгу Лиды, читал мои фельетоны в «Литгазе- те».

12 декабря. Была Фрида Вигдорова. Записи ее гениальны: «Блокнот журналиста» и «Блокнот депутата»*.

4 января 1964. Опять в Барвихе. Измочален совсем. Шумно, неуютно. Сдал в «Новый Мир» статейку об Ахматовой, в «Лит. Россию» «Сигнал» (воспоминания о 1905 годе), в издательство «Искусство» книгу «Высокое искусство».

Гулял сегодня с Селихом, бывшим редактором «Известий». Изумительно самовлюбленный человек. Встречал он очень много людей: и Мехлиса, и Луначарского, и Ворошилова и Ал. Толстого — но помнит только то, что он говорил им. Всякий раз: «а я ему сказал», потом пауза и следует какая-нб. пошлость, которую он считает образцом остроумия и мудрости. Мы гуляли 2 часа над роскошным озером (оно замерзло, и в нем пробито множество лунок, над которыми сидят вельможи с лесками), и я только и слышал: «а я сказал Луначарскому», «а я сказал Короленке». Среди всей этой пустяковины стоит записать одно: была какая- то календарная дата, связанная с Анатолем Франсом. Селих звонил Луначарскому — и Луначарский на другой день прислал статью о… Бальзаке. Спутал по рассеянности. «Я ему говорю: Что вы наделали! Он: «ничего, можно и об Анатоле Франсе».

Все, что вчера удалось мне услышать от соседа по столу, это анекдот о Никите Сергеевиче. Приехал Н. С. в одну украинскую деревню. Председатель угощает его самогоном. Н. С. (с неудовольствием): «У вас это еще не изжито».