Уже светает. Пойду-ка я сейчас на эту могилу и поклонюсь драгоценному праху, — т. е. праху, который обошелся мне так дорого. Не знал я, когда гладил эту вонючую, жирную, глупую, злую собаку, что она отнимет у меня все мои стулья, столы, зеркала, картины, диваны, кровати, комоды, книжные полки и прочее. Никто никогда не знает, какую роль в его жизни сыграет тот или иной — самый малозаметный предмет. Был на собачьей могиле: снежок, ветер с моря, сурово и северно. На даче Гёца гора, высокая и величественная. С этой горы далеко виден морской простор —

очень поэтичное место! Там под сосной покоится сучий прах. Могила такого вида:

—i -‘J1 i ■ i in. L I \

Если бы на Волковом кладбище у каждого писателя была такая могила, мы не жаловались бы на равнодушие читателей.

Был я в церкви. Церковь крепкая, строена и ремонтирована на пожертвования купца Максимова. Благолепие, на двери бумажка: расписание служб и фотография, карточка Тихона. Главный Храм пуст — богослужение происходит в левой боковушке. Таму правого клироса певчие, сыновья того же Максимова, и среди них—Репин, браво подпевает всю службу, не сбиваясь, не глядя в ноты. Священник дряхлый, говорит отчетливо, хорошо. Выходя, Репин приложился к кресту, и мы встретились. Очень приветливо поздоровался со мной — «Идем ко мне обедать!» Я сказал: «Нет, не хочу; Вера Ильинична должна от меня прятаться, ей неудобно». Он сказал: «Да, очень жаль». Я спросил о Тихоне: «Да, очень хороший, а тут у нас был Григорий — интриган и впоследствии умер». Очень обрушивался на моего Дмитрия Федосеевича, который сказал, что теперь мужику лучше. «И заметьте, заметьте, сам говорит, что богатый владелец дома должен жить в хибарке, в уголку, а свой дом, нажитой с таким трудом, — уступить какому-то мужичью. Эх, дурак я был — да и не я один — и Лев Толстой и все, когда мы восхваляли эту проклятую лыворуцию… Вот, напр., Ленин… ну, это нанятой агент (!?)... но как мы все восхваляли мужика, а мужик теперь себя и показал — сволочь»... Я сказал И. Е., что завтра хочу уехать и прошу его рассказать мне подробнее о своем житье-бытье. — Ну что ж рассказывать! Очень скучно здесьжилось. Самое лучшее время было, когда была жива Наталья Борисовна, когда вы тут жили… Тогда здесь было много художников и литераторов… А потом никого. — Ну а финны? — Финны отличные люди. Вот кто создан для республики, а не наши сиволапы, коверкающие правописание⁷⁹. И зашел разговор о финнах, который я запишу завтра. А сегодня я хочу дописать о Перевертанном. Колляри, у коих я брился, рассказывали мне, что когда Перевертанный-Черный похищал у Бартнера пианино —

1925 он вызвал Евсея Вайтинена доставить пианино в Те-

риоки. Вайтинен говорит: — У нас воровать нельзя, я это пианино не повезу. — Вези. — Не повезу. — Вези, я продам пианино, а деньги пошлю Бартнеру. — Нет, Бартнер не такой человек, он скажет: мне деньги не нужны, отдавай пианино. — И не повез пианино Евсей. — Тогда, пожалуйста, увези его отсюда назад. (Пианино было довольно далеко от дачи Бартнера.) — Нет, не повезу. — Пе- ревертанному-Черному стало дурно. У него отнялся язык. Он весь почернел.

Любовные его похождения были обильны. Сперва он «занялся» (выражение М. В. Колляри) с Людмилой Ридингер, у нее родилась от него дочка, потом он сделал предложение Евгении Р., но Шайкович поднял скандал и Евгения вышла замуж за Мутта (финна). После этого он «пришился» к Гец. Дворник Иван рассказывает: Иду по саду, а старуха Гец ко мне: «Коля, это ты?» Андрей-садовник: разве вы не знаете, он каждую ночь целуется со старухой (а старухе лет 65). Умер старик Гец, весною приезжает его дочь, жена какого-то посланника, «иду я в пять часов утра доить коров, а она, бедненькая, идет от него, горбится. Потом приходит днем: мама зовет обедать!.. Я подумала: несчастный Черный не знает, куда разорваться. Была у Геца еще одна дочка, жена Рутермундов — он стал ездить к ней в Колломяки и, говорят, заразил ее нехорошей болезнью. Приехал муж — не хочет брать жену, гонит».

Черный соблюдал красоту: «стирался» все ночи, моет, моет — уж не знаю что: собаку ли, себя ли, хлюпает водой до утра.

«Когда он украл пианино и его поймали, он стал говорить, что кончит жизнь самоубийством. Со старухой Гёц они ловко устроили торговлю краденых вещей. Гёцы были гордые люди, мне было больно смотреть, как старуха унижается, но такую же продажу устроили Герши, и туда я ходила. Финны называли это Hershan Messud — Гершова выставка — на пяти столах они раскладывали — финны ходили и узнавали чужие вещи. Я ехидно спрашивала:

Madame Герш, зачем вам было 10 топоров?

Ах, М. В., у нас было такое большое хозяйство. Почтальон Токко купил у m-me Герш в разное время 75 матрацев. У Герш работала служанка Маша, и она спрашивала:

Барыня, откуда у вас опять так много вещей? Вчера все распродали, а сегодня опять.

Ах, Маша, вы не знаете, мы были такие богатые люди.

Но вот эти часы всегда висели у Бари на стене.

—Ах, Маша,, неужели вы не знаете, что у нас были такие же часы.

Как-то Маша говорит: — Барыня, я видела сейчас: из чужой дачи вылез какой-то господин с узлом краденых вещей.

Маша, Маша, это вам так показалось. Господин 1925 не мог красть вещей. Крадут вещи только простые

люди.

Барыня, когда я всмотрелась, оказалось, что это был наш барин.

Нет, Маша, нет, это быть не может, барин ведь такой образованный.

Наиболее индивидуальные вещи они сплавляли в Выборг и Гельсингфорс в чемоданах. Маша отнесет чемодан на станцию — сегодня на Куоккала, завтра на Оллила, а Герш или Перевертанный — образованные люди, идут налегке и отвозят сплавлять наворованное». То, что я здесь записываю, подтверждают: М. Вас. Колляри, крестьянин Евсей Ив. Вайтинен, Матвей Ив. Вайтинен, дочь художника Шишкина, Лидия Ив. Шайкович, художник Блинов, проф. Шайкович, огородник Дмитрий Федосеевич Суханов и многие другие…

Под впечатлением этих рассказов кинулся я к Кондрату Гёцу, которого знал очень любезным мальчиком. Застал его в сарае, он кормил кур. Встретил меня нагловато:

Вам что угодно?

—Я пришел узнать адрес вашего друга Перевертанного-Черного.

Не знаю.

Но ведь говорят, что вы с ним постоянно переписываетесь.

Нет, переписывался, когда он служил в Художественном Театре… а потом перестал…

Я хочу привлечь его к суду за обворование моей дачи… Как же вы могли равнодушно смотреть, что обкрадывают дачу вашего соседа?

Черный говорил, что его обокрали, вот и он обкрадывает…

Но разве я обокрал его?

Не знаю.

После этой наглости я повернулся и ушел. Для меня ясно, что Черный для того, чтобы оправдать в глазах куоккальского общества свое воровство, ославил меня здесь «большевиком» и «экспроприатором». Сукин сын.

Я решил написать ему такое письмо.

Милостивый Государь. Я посетил свою дачу в Куоккала и путем опроса многочисленных свидетелей установил, что вы действительно продали принадлежащую мне мебель и часть моей библиотеки. Вырученные от этой продажи деньги вы присвоили себе.

Благоволите немедленно прислать эти деньги мне — по адресу… (Ваша деятельность по охране чужого имущества простодушных людей, которые имели наивность довериться вам в Куоккале,

1925 показалась мне столь своеобразной, что я, движи

мый чисто литературным интересом, собрал о ней самые подробные сведения. Г-да Репин, Блинов, Шайкович, Суханов, Вестерлунд, Э. Колляри, Р. П. Колляри, М. Вас. Колляри, Евс. и Матвей Вайтинен и многие другие свидетели снабдили меня столь обширным матерьялом, что я мог бы написать целую статью во французские, немецкие и русские газеты об этой знаменательной эпохе вашей жизни.)

Вечером я был у Стольберга, коменданта Раяоки. О политике мы не говорили, конечно, ни слова. Я пришел к нему с отчетливой целью — расспросить его о Репине, с которым он в последние годы стал близок. И он, и его жена с большою горячностью заявили мне, что Репин один из лучших людей, какого они когда-либо встречали, и что так думает о нем вся Финляндия. Какой он благородный! Русские люди вообще любят говорить худо о других, Репин никогда ни о ком. Сосед надул его — должен был дать ему за покос травы несколько сот марок, а дал всего лишь десяток яиц (или на десяток яиц) — Репин даже не жаловался, а все просил, чтобы мы и виду не показали, будто знаем об этом.

В 1922 г. он писал портрет Стольберга. 10—15 сеансов. «Это было чудесное время, — вспоминает жена Стольберга, — особенно приятны были перерывы, когда мы шли вместе чай пить. И характерно: когда мы возвращались назад, Репин непременно проберется тайком вперед и откроет для нашей тележки ворота. Как мы ни старались избежать этого, нам не удавалось. Это было так трогательно. Он вообще всегда считает всех людей выше себя. Когда он читает свои дивные воспоминания, он говорит вначале: кому неинтересно, можете выйти. Простите мне мою смелость, что я решаюсь занимать вас своей особой… Мы, финны, считаем большой честью, что среди нас живет такой человек».

Когда я спросил И. Е., правда ли, что он подарил свой театр «Прометей», он сказал:

— А куда мне было девать его? Они пришли ко мне утром с серенадой, а вы знаете, какой я скиф — я чуть не прогнал их… хотя среди них есть такие дивные голоса.

Иду сейчас к Илье Ефимовичу на свидание. Не спал совсем: напугал меня мой Федосеич.

1) Птичник — дровами завален. Птица в нем жила до вегетарианства Нат. Борис.

В киоске — бюсты Репина, Толстого, дамы. 1925

Коновязь цела старая — теперь уже лошадей так мало, что дорогу не заезживают.

Голубятня, где Репин спит с июня по август и теперь.

Скуфейка высокая — парусиновая вышитая — голова мерзнет с тех пор, как был голод.

Вегетарианец ли он теперь?

Уплотнился — в одной комнате и кровать, и обеденный стол, и кабинет, и отчасти мастерская. Бывшая спальня превращена в мастерскую. Рядом — висят в столовой портреты.*

«У меня здесь было собрание картин. Часть их вы помните. Я менялся со своими друзьями, и таким образом у меня собрались картины Шишкина, 2 картины. «Бурелом» и маленькая живописная. Было несколько моих: Толстого бюст раскрашенный, и еще другие, не помню, сколько — целую комнату заняли в финском музее — и свою портретную группу с Натальей Борисовной — и с Надей этюд недурной. Тут в Куоккале было такое время, что с одной стороны выгоняли белые, с другой красные, и каждую минуту можно было ждать, что Пенаты взорвут. Тогда я с Н. Д. Ермаковым еще дружил, он посоветовал передать в музей всю стену, — я так и сделал — адресовался в Финский Музей, просил принять от меня эти картины как дар, они сейчас же ответили, что возьмут. Директор музея Шерншанов принял в этом горячее участие. Я хотел послать эти вещи на свой счет, но они настаивали, что перевозка будет на счет государства. Тогда я сказал: «Пришлите для столяра марок 300 (т. е. 15 р.), он упакует». Столяр Ханникейнен, прекрасный человек, умный, он отлично упаковал. Картины прибыли в Гельсингфорс, и я получил благодарственные письма. Тут подошло 50-летие моей деятельности — вечные мои долголетия! Societe des Arts Finlandaises⁸⁰ отнеслось ко мне с большими комплиментами. Потом у меня тут собралось кое-что — чтобы сделать выставку — в том числе и группа знаменитых финнов (я провалился с этой картиной!). Мне присудили (белая эмаль) Орден Белой Розы (сам ленсман приехал, мне привез), и вот — приехал в Гельсинки, очень любезно встретили (увидите, поклонитесь) — Вилли Вальгрен (скульптор средне-европейского стиля), Викстрем, француз — но вот кто это огромный талант сравнительно высокого роста — немного ниже вас — в картине там у меня он виден — Галонен, они съехались, дали мне обед — в ресторане общества артистов — вечер прошел очень оживленно (ксобаке: пошел назад!), потомя их угостил обедом, иу нас установились отличные отношения. (И солдаты мне козыря- 1925 ют, и мальчишки.) На 1-м обеде — я сказал речь. Раду

юсь, что могу быть здесь вместе с вами, собратьями моими по искусству. Прошу обратить внимание на все, что происходит теперь, потому что это самое радостное время для вас, для художников, для всех художников — и для портретистов и пейзажистов — потому что это первые времена их Республики, которые не повторяются. Медовый месяц.

Когда я поехал в вагоне после банкета, ночью мне не спалось, я думал: «Что ж это я наболтал?» И решил я написать этих знаменитых людей, — и я принялся за работу. Мне все прислали свои фотографии. Но из карточки какая же может быть картина? Я не очарован своим произведением. Нет, нет. Корежил я ее, корежил — и я затеял устроить выставку, Леви устроил, мы там жили с Верой в гостинице Либерти. Все тут близко — Обсерватория, налево свернуть — собор; —дворец Александра III, бывший, и там, когдая был с выставкой, я получил приглашение посетить президента — он вроде вашего роста — хотя на снимках другого вида, розовый, симпатичный. Выглядим мы оба радушно — но ни слова не говорим. Он говорит только по-немецки. Но тут мне был представлен полковник, он был в русской службе. Очень обходительный. Показал мне весь дворец — столы большие из приемного зала. Множество угощений — кофе, чай, закуски — от 3-х до 4-х часов трапеза. Я там очень хорошо провел время — дочь президента красавица, учится медицине, студентка. М-me — хорошая женщина, я подсел к m-mе, и мы разговорились. Madame утешала меня: «Ничего — картина ваша не очень… но вы погодите… не унывайте… она будет продана». У президента было много гостей: публика поговорит-поговорит — потом уйдет. Я сказал: «Я очень рад, что удостоился такой высокой чести, нояжалею, что нет моей дочери». — Она сейчасже распорядилась послать приглашение Вере на будущую среду, и Вера была у них, и много разговаривала.

Еще приятное известие — был в Гельсингфорсе Жиральдони, певец, талантливый певец — главное, он учитель дивный. Мадам Яна Эдуардовна — оперная певица и с ним американка мадам Ге- ниус, мы видели ее в Трабадуре — красавица, ученица его, и они жили в Мустамяках — имение Жиральдони и его жены — и приехали богатые американцы, и там состоялись прелестные музыкальные вечера, — боже, что они переигрывали. M-р Мунстон — он дирижер какой-то оперы в Нью-Йорке, и вот тут были вечера — у Яны Эдуардовны — какие оперы «Борис Годунов» и «Мефистофель» — Бойто. Мунстон пел все шаляпинские роли — у него и портрет Шаляпина есть — были концерты и Вера Ильинична выступала на концерте — общество артистическое, столичное.