Пройдет несколько месяцев, и все понемногу расширится. Появятся оборотные средства. Вы во «Всемирной Литературе»

1924 ничего не могли сделать, так как у вас не было обо

ротных средств. Но у нас очень скоро дело разовьется. Если считать, что теперь наша продукция будет пять листов, то в августе она дойдет до пятидесяти. Так надо считать, такова пропорция. У нас есть колоссальная возможность раскачать читателя — добраться до самых недр провинции. (Пауза… Все это он говорил, глядя в бумажку, потом поднял глаза…)

У вас вот членом редколлегии и ее заведующим был Тихонов. Я считаю его делягой-парнем, хорошим администратором, но ни я, ни мой аппарат, ни товарищи мои не желают работать с ним. Заявляют: если будет Тихонов, они уйдут. Поэтому нам придется с Тихоновым проститься. Признаюсь, я не люблю таких дельцов. Вводить его сюда, в Госиздат, я считаю вредным. Там в Москве было много таких, я считал, что им не место в Госиздате. Правда, он много лучше и чище тех, но все же мне придется от него отказаться».

Очень волнуясь, Аким Львович взъерошивает на лысине воображаемые волосы и говорит:

«Одна мелочь в ваших словах показалась несколько болезненной для нас. Вы хотели беседовать с нами значительно позже, но, в естественном нетерпении, мы пожелали побеспокоить вас именно теперь. Мы шли сюда с наилучшими чувствами, и нам приятно узнать, что вы не только не покушаетесь на существование коллегии, но хотите дать ей новую динамику. С этой стороны все благополучно. Тут только мелочи. Вы не совсем знаете, что и «Библиотеку современных писателей» и «классиков» издавали именно мы. Тут один аппарат. Разделения не было. Это был один аппарат… Остается вопрос персональный. Не для того, чтобы полемизировать с вами, а для того, чтобы явить вам наш взгляд, мы должны сказать вам, что вы имеете об Ал. Ник. Тихонове неверное представление. Он не делец, но деловой человек…

(Ионов: Но я здесь употребил ваше же выражение. Вы однажды мне сказали об Экскузовиче: это не деловой человек, но делец.)

Вы делаете мне честь, вспоминая мои маленькие застольные шутки, но я говорю по совести: Тихонов — деловой человек. Может быть, он еще не вышел на настоящую дорогу. Мы люди не коммерческие и, должно быть, не совсем чтили бы коммерческого человека.»

25 декабря. Канитель с Тихоновым длится. Я сейчас очень занят писаньем статьи о Некрасове, но чуть я отложу перо, я слышу: Тихонов, Тихонова, Тихонову… Вчера были мы с Замятиным на 6-м этаже, где приютился Тихонов. Комнатенка ничего себе: кресла, портрет Ленина, но он чувствует себя, как 1924

свергнутый с трона король. Говорит, что от Эфроса есть письмо: «Современнику» на помощь приходит новый капиталист. Эфрос капиталиста хвалит и зовет Тихонова в Москву. Четвертая книжка «Современника» вышла, но у нас нет 20 рублей внести в цензуру — и получить экземпляры. Я ходил к Боровкову хлопотать о Гессене (корректоре, который выброшен на улицу лишь за то, что он брат Гессена из «Петрограда») и о кассире Дмитрии Назаровиче. Боровков попросил меня устроить детское утро 1-го января. Мы с Замятиным и Людмилой Николаевной посетили Белицкого. Белицкий сказал, что дело Тихонова безнадежное. «Я советовал ему уйти. Его ненавидят все. В Москве и здесь… Даже переводчики… Переводчики в один голос твердят, что «Всемирная Литература» обращалась с ними гнусно. На Тихонова смотрят как на человека, который кормится возле литературы, возле литераторов».

Третьего дня шел я с Муркой к Коле — часов в 11 утра и был поражен: сколько елок! На каждом углу самых безлюдных улиц стоит воз, доверху набитый всевозможными елками — и возле воза унылый мужик, безнадежно взирающий на редких прохожих. Я разговорился с одним. Говорит: «Хоть бы на соль заработать, уж о керосине не мечтаем! Ни у кого ни гроша; масла не видали с того Рождества.» Единственная добывающая промышленность — елки. Засыпали елками весь Ленинград, сбили цену до 15 коп. И я заметил, что покупаются елки главным образом маленькие, пролетарские — чтобы поставить на стол. Но «Красная газета» печатает: в этом году заметно, что рождественские предрассудки — почти прекратились. На базарах почти не видно елок — мало становится бессознательных людей.

Мура все еще свято верит, что елку ей приносит Дед Мороз. Старается вести себя очень хорошо. Когда я ей сказал: давай купим елку у мужика, она ответила: зачем? Ведь нам бесплатно принесет Дед Мороз. Мурка и верит и не верит в Деда Мороза. Сейчас она сказала М. Б.: «я думаю, что Деда Мороза нет, как и черта нет. А прямо пришли два мужика и принесли елку — и все, что под елкой». Но потом опять увлеклась этим мифом. Для нее реальности нет, а есть игра — и она по воле разрушает границы. — Ну, если нет Деда Мороза, откуда же взялась елка? — спросил я. — Я думаю, она выросла в комнате, вместе с игрушками.

К вечеру Мурка по-своему распорядилась мифом о Деде Морозе. Она устроила елочку для своих кукол — маленькую — вершка в полтора — и сказала им, что эту елку принес дедка Морозка, «за то, что они были хорошие». Словом, весь наш обман она видит насквозь и не разоблачает его лишь из желания подольше пользоваться им — и наслаждаться…

30 декабря 1924. Пишу об Эйхенбауме — и нет конца.

Был болен — лежал 3 дня. Вчера ездил к Ионову — еле живой.

Вчера было очень тягостное заседание «Всемирной Литературы». Длилось оно три часа — сочинили грубое письмо к Ионову, после которого Ионов всех нас погонит к чертям.

Самое печальное во всем разгроме «Всемирной Литературы» это то, что выгнаны на улицу конторские служащие. Я вчера хлопотал о Натанзоне (нашем бухгалтере) и других счетоводах, — но ответ неутешительный: видно, их решено изничтожить. Хуже всего положение у Софии Владимировны: она лежит в жару, за ней ухаживает ее больная дочь, Муся, — и все время боится, как бы ее мать не узнала, что она сокращена: старуху сократили, а она даже понятия не имеет, что на Моховой уже нет того учреждения, где она считает себя служащей!

Чуть только кончилось наше тревожное заседание (мил был один Сологуб, потешался над моей пуговицей; когда я просил его пододвинуть бублики — пододвигал не только ближайшую тарелку, но и ту, которая подальше; когда я сказал, что я болен, сказал: «он всегда болен» и пр.) — Замятин сообщил мне и Тихонову, что получена повестка — опротестован наш вексель, по которому мы должны платить типографии.

Тихонов дополнительно сообщил, что типография в обеспечение долга заарестовала нашу 4-ую книжку, которую мы готовили с такими усилиями. У меня окончательно разболелась голова. Я ушел — с болью.

4 января. Вчера читал Уичерли — не до конца. Был у Клячко, он опять утверждает, что мой Бармалей никуда не годится. Вечером, в 6 час., ко мне пришли Шервинский и Леонид Гроссман. Они оба приехали прочитать «Воспоминания» о Брюсове — в капелле. Мы стали оживленно разговаривать (за столом), вдруг бах! — пушка, еще и еще!! Наводнение!! Мы с М. Б. вышли на улицу. Пошли к Фонтанке. Слякоть, лужи, народ пялит глаза на черную воду, у краев покрытую легкою корочкой, — и все это очень непохоже на «Все на борьбу с наводнением!». Вода поднялась почти до уровня моста — вот-вот поднимется и разольется по улицам. Я пошел в Союз Писателей: Ганзен, старуха Саксаганская, старуха Грекова, дочь Грековой, Бианки, Полонская, Борисоглебский и проч. Я читал без увлечения — «Мойдодыра», «Бармалея» и «Мухину свадьбу», успеха не имел — и мы пошли назад. Трамваи мчались в парк, людские голоса звучали возбужденно и весело (!), пушки бахали, холодно, мокро, дождь, ветер — насквозь. Сейчас сижу за столом, пыжусь писать о Некрасове — ничего не знаю, было ли наводнение или нет. Ветер как будто стих, на крышах снег.

1925 рыгнул ей в лицо вином, а потом стал пить это вино с

ее губ, и другое тоже о «девочке» — проклятие ей — за что, не помню. Стихи чистенько сделанные, но водянистые. «У меня 4 любовницы, и все 4 жидовки, — зашептал он. — Я книгу пишу: Жидовка — и другую, контрреволюционную, вот… И он прошептал неразборчиво стихи о каком-то отце, о страданиях, о замученных и убитых людях. «Я ведь контрреволюционер, я вчера был в Г.П.У., так и сказал им, что я за Троцкого потому что Троцкий — Наполеон, я за Н[иколая] II, ненавижу революцию»... Потомушел, подписал договор на детскую книжку «Красная деревня» — вернулся ко мне, и я понял,что он не столько пьян, сколько притворяется пьяным… «Я ненавижу Демьяна, Каменева и еще кого-то (я забыл), я считаю их Распутиными, да, да, да! Что ты так на меня выпучил глаза… Ты — проститутка, подлизываешься к власти, а я так и заявил в комитет РКП: «будучи душевнобольным, прошу снять с меня звание члена РКП». Меня просят остаться, но я не хочу — плевать… А ты, ты — талант — как хорошо у тебя в «Крокодиле»:

Выпил полную чернилочку бутыл…

Так говорит мой сын. И какое великолепное у тебя начало «Мой- додыра», но ты — блядь… и сын у тебя — бездарность. Его книжка («Беглецы») — такая гнусь… Скажу тебе по секрету — Демьян Бедный мне и в подметки не годится…» (Он указал на свою подметку.)

Во всем этом было много рисовки. Он рисуется своим «падением» и своим цинизмом. Неужели у него нет других ресурсов? Я забыл сказать, что, изображая, как он пил вино с губ своей «жидовочки», он описал и другую довольно страшную вещь: как во время объятий с «жидовочкой» у него из горла хлынула кровь, он замочил себе рубашку и содрал ее… Насилу он отвязался от меня, и я до самого вечера испытывал брезгливость, будто вступил в какую-то мерзость.

9-е янв. Были у Редьков. Хороший случай правосудия рассказал Александр Мефодьевич. Судили сапожника за то, что он пропил ботинки какой-то кухарки, взятые им для ремонта. Кухарка привела в суд свидетелей — своих господ. Сапожник сознался: пропил. Хотел опохмелиться и т. д. Суд решил не наказывать его, но т. к. кухарка — бедная женщина, обязать господ купить ей ботинки. Правильно!

Неудачи продолжаются. Денег нет ниоткуда. Цензор Острецов зачеркнул мои стихи и написал свои — прежде, кажется, никогда еще не было, чтобы цензора писали стихи вместо авторов! Сукин сын Горбачев преследует нас своими изветами. Ионов преследует нас своими интригами.

янв. Удушье… Бедный Федин очень сконфужен… краснеет и мнется. Дело в том, что он секретарь «Звезды», а в «Звезде» Горбачев приготовил жестокую филиппику по адресу «Современника», где сотрудничает Федин. Он говорит: уйду, попрошу Ионо- ва перевести меня в другой, здесь я не могу. Майский (редактор «Звезды»), бывший меньшевик, и, как всякий бывший меньшевик, страшно хлопочет перебольшевичить большевиков. Говорят, что статья Горбачева весьма доносительная*.

Удушье!.. Теперь дела так сложились, что я бегаю по учреждениям с часу до 5, и всюду — тоска… тоска… Оказывается, что в Москве на Ионова нажим, что Ионов очень непрочен. Против него Сталин, за него Зиновьев. Чтобы умилостивить Сталина, он заказал напечатать две серии его портретов. Это было первое, что издал Ионов в Москве. Так говорит Тихонов.

Сегодня Тихонова перевели еще в меньшую комнату — самую маленькую и паршивую, какая только есть в Госиздате. «Деградация!» — говорит он. В «Современнике» никаких денег нету — но говорят, что скоро приедет Магарам.

Мамочка третьего дня подарила мне свое кольцо — обручальное, которое носила 45 лет. «Какие у тебя красивые руки!» — сказала она и надела мне колечко. Я был с нею в среду у глазного доктора — и он клятвенно заверил меня, что левый глаз у нее в полном порядке, что ему (глазу) ничто не угрожает. Сегодня я, Замятин и Волынский должны пойти снова к Ионову (который приезжает сегодня утром). Посмотрим. М. Б. и Лида ездили вчера в Александринку на первое представление «Блудного беса»*. Кто- то на галерке свистал.

января. Был с утра в Госиздате. Приехал Белицкий. Очень хорошо ко мне отнесся. Устроил мне аванс под Некрасова. Я к Ионову. — «Когда может посетить вас депутация от коллегии “Всемирной Литературы”?» — «Какой коллегии?!» — вскричал он возбужденно, и я увидел, что для него самое слово коллегия – рана. — «Коллегия!? Да ведь коллегия распущена! Она поставила мне ультиматум, я этого ультиматума не принял, и Ольденбург мне по телефону ответил, что вы не желаете работать со мной!» — «Но вы после этого послали нам любезное письмо…» — «Вы что же? Ваш Тихонов хочет меня поссорить с Горьким, я от Горького получил телеграмму, вы на своих заседаниях говорите, что не желаете идти в ионовскую банду – я все знаю, один из ваших же членов сооб- 1925 щает мне каждое ваше слово, да, да (тут он сделал

жест, как будто вынимает ящик стола и хочет показать какие-то документы), ну, впрочем, не буду делать литературного скандала (тут он выслал из комнаты Гоникберга и подбежал ко мне вплотную, глаза в глаза — а глаза у него разные, с сумасшедшинкой), знайте, Чуковский, что я и без вашей Коллегии поставлю Иностранный отдел, да, да, вы увидите», — словом, внес в это дело столько страсти, что я невольно любовался им. Он и не знает, что наша Коллегия вся состоит либо из болтунов, либо из занятых людей, которые не станут работать, либо из плохих литераторов, которые не умеют работать, — и что нечего так волноваться из-за этого малоценного приза. «Коллегию я не приму!» — выкрикнул он наконец. «А примете вы трех литераторов: Чуковского, Волынского, Замятина?» Он задумался. «Завтра, в два! Я завтра уезжаю».

Я помчался от него к Волынскому. У Волынского сидел Замятин — в комнате, обставленной иконами, книгами, — с карточкою Льва Толстого и проч. Решено, что завтра идем. Причем когда я сообщил Волынскому, что Ионов считает его главным бунтовщиком, он явно взволновался. Вечером было у нас совещание по «Современнику». Обсуждали статью Горбачева, как бы так устроить, чтобы она не появлялась. Тихонов статью читал: «неглупая статья, очень дельная!» Если она появится к московскому совещанию, мы закрыты, в этом нет сомнений.

Был у меня на днях Саша Фидман — рассказывает, что в Москве всюду афиши о постановке моего «Мойдодыра». Как же Мой- додыра-то ставить?

От Сологуба получил стишки поздравительные — и в то же время язвительные*.