декабря. Среда. Сидел дома и все время занимался. Результатом чего явилась следующая безграмотная заметка* [наклеена вырезка из газеты. — Е. Ч.]:
«В Лит.-артистическом обществе в четверг состоится очередное литературное собеседование. Г. Карнеем-Чуковским будет прочитан доклад «К вопросу об индивидуализме».
Что то будет!
декабря. Вчера А. М. Федоров преподнес мне книжку своих стихов*. Читал в библиотеке — прелесть.
Что я буду возражать оппонентам? Вот разве так: в своем докладе я стремился примирить идеализм с утилитарной точкой зрения. Я хотел угодить и общественникам и индивидуалистам, и реалистам и мистикам, — а в результате не угодил, конечно, ни тем, ни другим.
1902 Обходя молчанием те возражения, которые вы
званы недоразумением и которые, надеюсь, рассеются, чуть мои оппоненты познакомятся с докладом в печати, — я постараюсь реабилитировать свою точку зрения пред ее настоящими противниками. Господа! Мне вспоминается здесь рассказ Полевого о Суворине. Он — еще солдат — стоял и т. д.
Эпиграфом к стихам Федорова: Душой во всем ловлю намеки. Есть такие книги, которые будто созданы для того, чтобы писать на их обложке: «Дорогой кузине Оле от кузена Коли на вечную память… » Я, по крайней мере, ни одной книжки Надсона не видел без такой надписи. П. Я. и Апухтин — тоже способствуют укреплению платонических отношений между кузенами. У Апухтина есть «разбитая ваза», и у П. Я. есть «разбитая ваза». А какой же кузен не декламатор, и где видали вы кузину, которая не собиралась бы в консерваторию!
Прочтя книжку стихотворений г. Федорова, я убедился, что ей не суждено покровительствовать матримониальным видам кузенов, — в ней нет ни единой «разбитой вазы» — в ней есть «степь, тройка, бубенчик, заря и дорога, и слева и справа ковыль», в ней «море лишь да небо, да чайки белые, да лень»... И ежели бы Коля стал читать такие вещи Оле — ничего бы из этого не вышло… Но неужто же на свете нет других людей, кроме кузенов! Не для них же пишет поэт. Ах, господа, — попробуйте как-нибудь, находясь в людном месте.
[Наклеена вырезка из газеты. — Е. Ч.]:
«В непродолжительном времени выйдет в свет сборник
гг. Altalena и Корнея Чуковского, посвященный индивидуализ-
*
му»*.
Я стоял возле кафедры и слушал, как меня бранили. Слушал и удивлялся. Неужели я говорил так неясно?
1903 г.
6 января. Крещенье. «После того, как моя идея о самоцельности была оскорблена и осмеяна, — я посыпал главу мою пеплом и смирился». Так я хочу начать свою статью. Нет, это не годится. Недавно вышел в свет интереснейший сборник Московского психологического общества «Проблемы идеализма». Это одна из тех книг, которым суждено сделать эпоху в мировоззрении современников, ознаменовать собою новую ступень нашего духовного развития*.
21 января. Пародия на субботнее стихотворение Дм. Цензора «Цветочница»*.
НИЦШЕАНСКАЯ ПЕСНЯ СТАРЬЕВЩИКА
Продайте, продайте штаны! Зачем они вам — объясните! Их толстые, грубые нити Мешают борьбе и защите, Они вам совсем не нужны: Продайте, продайте штаны.
Уж лучше гулять без штанов! И в виде святого протеста В любое публичное место, Где много привычки рабов, Явиться совсем без штанов!
Продайте, продайте штаны! Зачем вам позорные узы? Пусть затхлые сгинут союзы И волосы злобной медузы Порвутся в когтях сатаны… Продайте, продайте штаны.
Когда бы старьевщик запел Все песенки глупые эти —
1903 Его б осмеяли на улице дети
И вряд ли домой воротился он цел!
Но так как печатано это в газете, То все говорят обо мне как поэте И барышни все лишь в меня влюблены. Продайте, продайте штаны!
8 февраля. Вот какая заметка напечатана была вчера [вклеена вырезка из газеты. — Е. Ч.]:
«Контрасты современности» (доклад К. Чуковского в Лит.- арт. о-ве) вызвали настоящий словесный турнир между докладчиком и отстаивавшим его положения гг. Жаботинским, Меттом, с одной стороны, и резко восставших против идеализма гг. Бруси- ловским, Гинзбургом и др. Прения затянулись до 12 ч. ночи. Следующее собеседование состоится через 2 недели»*.
11 февраля.
В немой безвыходной печали, Надменным кланяясь богам, Толпою скорбной мы стояли, И был угрюм наш бедный храм.
Лондон, 18е июля 1903.
ПУСТЫНИНУ
Ваши мненья слишком грубы, Представленья — слишком слабы. Если б здесь коптели трубы, Мы б чернели, как арабы.
Здесь не плавают микробы, Словно в Черном море рыбы. Если б так — то наши гробы Видеть вы теперь могли бы.
ЕМУ ЖЕ:
Мой друг, не ждите Прежней прыти От музы пламенной моей.
Поймите: Лондонское Сити
Весь дар похитило у ней.
18 июля 1903 г. Лондон. Маша — моя жена*. Сегодня первый раз, как я сумел оглянуться на себя — и вынырнуть из той шумихи слов, фактов, мыслей, событий, которая окружает меня, которая создана мною, которая, кажется, принадлежит мне — а на самом деле — совсем от меня в стороне. Страшно… Вот 1903
единственное слово. Страшно жить, страшнее умереть; страшно того, чем я был, страшно — чем я буду. Работа моя никудышная. Окончательно убедился, что во мне нет никакого художественного таланта. Я слишком большой ломака для этого. Непосредственности во мне нет. Скудный я человек. События жизни совсем не влияют на меня. Женитьба моя — совсем не моя. Она как будто чья-то посторонняя. Уехал в Лондон заразиться здешним духом, да никак не умею. Успехов духовных не делаю никаких. Никого и ничего не вижу. Стыдно быть такой бездарностью — но не поддаюсь я Лондону. Котелок здешний купил — и больше ничего не сделалось в этом направлении. И скука душевная. Пустота. Куда я иду, зачем? Где я? Жена у меня чудная, лучше я и представить себе не могу. Но она знает, что любить, что ненавидеть, а я ничего не знаю. И потому я люблю ее, я завидую ей, я преклоняюсь перед нею — но единства у нас никакого. Духовного, конечно. От нее я так же прячусь, как и от других. Она радуется всякому другому житейскому единству. Пусть. Я люблю, когда она радуется.
18 апр. 904. Вру и вру. Я в Лондоне — и мне очень хорошо. И влиянию я поддался, и единства с женой много — и новых чувств тьма. Легко1.
Дописано позже.
1904 АНГЛИЯ
18 апреля 1904. Сижу в Лондоне. Маша через 1 /2 месяца рожать будет. Читаю конец «Vanity Fair»[19]. Денег ни фартинга. Жду Н. Машу люблю в миллион раз сильнее, чем прежде. Наволоку выстирал позавчера. Хорошо мне. Получил от девочки своей чудной — святое письмо.
2 июня. Четверг. Сегодняшний день — стоит того, чтобы с него начать дневник; он совсем особенный. Разобрал я вчера кровать, лег на полу. Читал на ночь Шекспира. И ни на секунду Маша у меня из головы не выходила. Утром встал, подарил оставшиеся вещи соседям, перенес сам корзину на Upper Bedford Place20, условился с носильщиком, получил в board-house21 свой breakfast22 и вернулся на Gloucester Str. за новыми вещами. Звонок. Mrs. Noble дает мне вот эту телеграмму.
[Вклеена телеграмма. — Е.Ч.]:
Gratulieren Marie gluecklich entburden mit Sohn alles wohl. Goldfeld Chookowsky23.
Так у меня все и запело от радости. В пустой комнате, где осталась только свернутая клеенка да связанная кровать, я зашагал громадными шагами, совсем новой для меня походкой. О чем я думал, не знаю и знать не хочу. Мне и без этого было слишком хорошо. Потом стал думать, что он будет жить дольше меня и увидит то, чего я не увижу, потом решил написать на эту тему стихи, потом вспомнил про Машины страдания, потом поймал себя на том, что у меня в голове вертится мотив:
Я здоров, и сына Яна Мне хозяйка привела*.
Потом ушел с корзиной. Потом пошел в Британский Музей, купив по дороге эту тетрадь.В музее написал Маничке письмо, а по дороге заметил с особой радостью, как хороша ветка у дерева подле музея и как смешно сделал один человек: прицепил себе к бедру зонтик, как шпагу. Потом lunch kidney pudding24, потом беседа с Лазурским, пригласить ли поповичей чай пить, потом писание вот этого дневника.
Сейчас я сделаю так: пойду и снимусь, чтобы сказать своему сыну: «Смотри, вот какой я был в тот день, когда ты родился» и чтобы вздохнуть, что этот день так бесследно прошел за другими. Вот этот день, когда я вижу из окна трубы, слышу треск кэбов и крик разносчиков.
Иду, потом забегу на Глостер-стрит и возьму несколько книг. Как бы мне хотелось, чтоб ни одна крошинка этого дня не пропала.
16 июня. Окончил корреспонденцию «о партиях»*. Читал З. Венгерову о Браунинге*. Взялся переводить его. Удивительно легко. Перевел почти начисто вот эти строки из его «Confession»[25].
Я лежу и смотрю, и все чудится мне
На столе между склянок — тропинка.
И бежит она, знаешь, вот к этой стене,
Где кровати железная спинка.
От усадьбы бежит между склянок она…
Да! Скажи мне: для ясного взора
Эта штора, что — видишь? — вон тут, у окна,
Голубая иль желтая штора?
Для меня она — небо июньского дня
Над тропинкой, стеною и крышей…
А та склянка, где надпись «эфир», — для меня –
Это дом, видишь — всех она выше.
Чтоб добраться туда, был один только путь.
Играл в шахматы. Это чума здешних моих занятий. Ну, теперь за Pendennis^*. Стыдно — не кончить его до сих пор.
А впрочем, продолжу стихи:
Чтоб добраться туда, был один только путь:
(Ты ползешь) у стены по дороге,
Чтобы все — сколько есть — все глаза обмануть,
Кроме двух — все глаза в той «Берлоге».
Так усадьба звалась.
17 июня. Не нравится мне размер, ну, да что делать!
На террасе ждала меня девушка
Возле пробки… в сиянии лета… там —
Ах, неладно тут что-то, я чувствую сам,
Да уж песня у разума спета.
Дом «Берлогой» звался…
Был один к нему путь:
Все ползком… у стены… по дороге, —
Чтобы все — сколько есть, все глаза обмануть,
Кроме двух — все глаза в той «Берлоге».
И суровым глазам не настичь никогда,
Как из спальни она пробиралась
В этой склянке, где надпись «Эфир», и сюда
По скрипучим ступеням спускалась.
Начало стихотворения:
Умирающим ухом я слышу вопрос: «Ты теперь, покидая земное, Не видишь ли мир яко сонмище слез?»
Нет, Отче, я вижу иное.
18-го. Осталось 2 строфы. Одну можно выкинуть: у меня для нее грации не хватает. А перед второй робею. Первую, ежели размер изменить, напишу так:
Слабеющим ухом я слышу вопрос:
«Теперь, покидая земное,
Не видишь ли мир яко сонмище слез?»
Нет, Отче, я вижу иное.
1904
Вчера получил от Маши великолепное письмо. Читаю З. Вен- герову. Нехорошо. Дай мне неделю времени на чтение, и я напишу любую из этих статей. Она все их читала, но не жила с ними, не жила ими, они для нее люди посторонние, и потому не она к ним приспособляется, а они к ней. Все они как будто в «Вестнике Европы» сотрудничают. Она не жила их поэзией, а только писала о них статьи.
[Пропущено переписанное по английски стихо- 1904
творение R. Browning’a «Confession». — Е. Ч.]
Получил деньги, — и подарок от дорогой своей сеструни — 5 карбованцев, так трудно ею заработанных. Купил Теккерея «Снобы» и Браунинга «Plays»[26]. Читал великолепную «Прозерпину» Свинборна — несколько раз.
Получил от Демченко письмо — завтра в Kew2 не едет. Был у него. Играл в шахматы — получил 2 мата. Потом клуб — беседовал с этим очень умным рабочим-католиком, который изучил испанский язык: нос приплюснутый, подбородок выдается — истый убийца, а улыбка, как у ребенка. Я говорил ему, что англичане не умеют наслаждаться красотой мыслей, они только смотрят, верны ли те или нет. Приводил в пример Гексли, который обрушился на Руссо — и попутно разрушил Шопенгауэра и т. д. Велика штука — разрушить Шопенгауэра. Это, небось, мой Коля уже умеет. Но красоту жизнеощущения… Ах, да, — днем читал «Пенденниса», лежа на постели (купил сегодня шляпу), Кит- са читал — сонет о Чаттертоне – не нравится*. Гимнастикой занимался. Теперь разденусь и за Теккерея. Что Маша теперь? Мамочка? Мне просто неземным счастьем кажется повидать их всех — и эту дорогую, так неумело и хорошо ласковую сестру мою. Я ма- мочкино лицо знаю, как ничье. В нем все так трогательно, так любовно. Я его ношу повсюду, со всеми его улыбками. Милые мои!
июня. Получил письма от Кармена, от Маши. Сейчас буду писать дорогой моей сеструне.
июня. Слова заучиваю из Браунинга. Решил делать это каждый день. Жду газет и писем. Дождусь — иду в бесплатную читальню. Браунинг по мне, я с ним сойдусь и долго не расстанусь. Его всеоправдание, его позитивистский мистицизм, даже его манера нервного переговаривания с читателем — все это мне по душе. Но язык трудный, и на преодоление его много времени пойдет.
Мильон иль два — иль менее, иль боле — Моей покорны воле. Один лишь раб — не знаю почему — Ослушен был веленью моему.
1904 28 июня. Только что — после обеда — перевел та
кие строки из Свинборна:
О, пусти мои руки, о, дай мне вздохнуть. Пусть роса охладит мою жаркую грудь. А луна! Как нежна на цветах ее сень; Как цветок, она тянется к небу прильнуть… Ах, уж день недалек, недалек уже день…
Исцелована вся я лежу, и наш сад Мне для ложа отдать мураву свою рад, И хочу я тебя, как полдневная тень Хочет ночи, как полдень, влюбленный в закат. Ах, уж день недалек, недалек уже день.
Властелин мой! Молю: отдохни, не целуй! Разве отдыха слаще шальной поцелуй? Да? Так вот он, возьми, мой июньский цветок, Мою розу; она — как лобзанье нежна. Недалек уже день, ах, уж день недалек.
июня.
Ах, отнимут огни этих первых лучей Ночь у дня и восторги у страсти моей. А пока — в полнолунье — люби же меня, Хоть бежит уже тьма от рассветных огней. О! Зачем этот день? О, не нужно мне дня. Вот уж падает сердце, уж кровь не слышна. Наша жизнь там смолкает, где громче она. Путь любви меж убитых любовью — и там Она кровь их возьмет, если кровь ей нужна. Скоро день. О, зачем? Он не надобен нам! Если хочешь, убей меня. Хочешь — убей И багряный восторг отыми у скорбей. Разметай виноград, пока сладок в нем сок. Лучше смерть для меня, чем для страсти моей. Недалек уже день, ах, уж день недалек.