Торжественный зал. Люстра, кинохроника, смокинги, блики фотовспышек на лысинах. Недержание лести: симфония славословий.
— …за величайшее достижение в области литературы двадцатого века. И, может быть, литературы вообще!..
Не помыслить в искусстве (и в науке!) свершения большего, чем ответы на все вечные вопросы. Дерзновенна уже одна мысль о постановке подобной задачи.
Эта задача не только поставлена — она решена. (Овация.)
Сегодняшняя Премия, слава, богатство — суетный прах, запоздалая тень заслуженной награды, которой по праву мы чтим Его. Слава и честь покорителю высочайшей из вершин, чей подвиг не будет превзойден в веках. (Бурная овация. Чествуемый промакивает лоб платком.)
— Путь на вершину — это восхождение на Голгофу, а не на пьедестал. И чем выше вершина — тем тяжелее крест. Пьедестал памятника сделан из плахи таланта.
Ум его не знал запретов, а воля не ведала преград. Отказ от карьеры, сгоревшие страсти, погибшие способности, годы унижений и нищеты, непереносимых сомнений, разъедающих кислотой душу и мозг, годы метаний и мук, когда обретение оборачивается миражом, и непостижимость миража завораживает сумасшествием и баюкает самоубийством — такова плата за гений: бесценное сокровище, открытое человечеству. (Зал слегка пришиблен.)
Выжженная земля остается за спиной того, кто один на один уходит в погоню за истиной. (Нерешительные аплодисменты.)
— …пример неколебимой стойкости духа. Юность и страсть, здоровье и мудрость, честность и сила переплавились в сжигающем жаре вдохновения, являя невиданный сплав — ту человеческую сталь, для которой возможно даже невозможное.
Вера и мужество, интуиция и расчет, труд и талант, целеустремленность и нечеловеческая выносливость — малая часть качеств, необходимых для написания истинной Книги. Той, что открывает человечеству новую страницу в познании. (Чествуемый уже тихо тоскует.)
— …венец величественного здания литературы, созданного гением земной цивилизации! Пока существует человечество — оно будет читать эту Книгу и свято чтить это имя. (Жарко; клюют носами, поглядывают на часы.)
Ответная речь. Кукушка хвалит петуха. Чествуемый с невозмутимым лицом Будды утверждается на кафедре, как адмирал — на мостике рыбачьей шхуны. На всех лицах изображается именно то чувство, что они лицезреют величайшего из людей. Звон тишины служит увертюрой к речи.
— …незаслуженные почести. (Поклон залу. Овация.)
Если человек любит свое дело — величайшей для него наградой является возможность свободно заниматься этим делом — так, как он хочет и видит, понимает нужным.
Иногда я чувствую себя не автором Книги, столь высоко оцененной вами, а лишь ЕЕ представителем, подчиненным, гидом, что ли. (Дружелюбный смех в зале.)
На мою долю выпал редкий и счастливый случай: полное понимание при жизни, признание современников. В каждом ли солдатском ранце лежит маршальский жезл — но за каждой солдатской спиной стоит смерть. Охотник за истиной должен быть всегда готов к тому, что удача застигнет его вдали от людей, и голос не успеет покрыть пройденную даль, покуда он жив. В моем ремесле победа не любит свидетелей.
Я был всегда готов к забвению и смерти: таковы условия игры. И когда ты принимаешь их, то получаешь шанс выиграть. Если не побоишься передернуть в верный момент. (Шевеление и звуки в зале.)
Удостоенный сегодня за мою работу высшего из всех возможных отличий… (поклон; овация)… я хочу напомнить: писатель не существует без читателей, как не существует магнит с одним полюсом. Необходимы все те, кто читает, и все те, кто не читает — тоже: ибо основание держит весь груз горы, венчаемой пиком.
Книга начинает свою жизнь после прочтения. До тех пор созданное писателем может быть завершено и совершенно — но еще не живет. Первое прочтение читателем — это тот шлепок, который акушерка дает младенцу, вызывая первый вдох.
Я благодарю вас за жизнь, которую вы вдохнули в мою Книгу. (Овация.) За труд, которым вы завершили мою работу, не имевшую бы смысла, не будь всех вас. (Бурная овация.)
Я благодарю моих отца и мать, которые родили меня, вырастили и воспитали.
Моего брата, любящего и верящего в меня всегда.
Мою жену, разделившую со мной небезбедную жизнь безоглядно и верно.
Моих учителей, живых и мертвых, у которых я научился всему, чему мог.
Моих друзей, чье тепло, доброта и понимание помогли мне выжить.
Моих врагов, которые научили меня быть сильным, не бояться и побеждать.
Пресс-конференция. Помпезная процедура разбавляется привычным профессионализмом журналистов.
— Что Вы чувствуете сегодня, в этот знаменательный для Вас день получения Высшей Премии?
— Ничего особенного. Приятно, разумеется. И слегка презираю себя за то, что приятно: надо быть выше атрибутики и суетных наград.
— Но Премия — знак признательности современников. Вы нашли дорогу к их сердцу и уму — это не может быть безразлично автору?
— Любому хочется, чтоб его понимали — причем так, как он сам считает правильным. Но это практически исключено: автор понимает одно, читатель другое, критик третье, журналист четвертое — если вообще читал то, о чем говорит.
— Вы не уважаете читателей?
— Я рад каждому, кто меня как-то понимает и кому я могу что-то дать. Но нельзя корректировать свою работу в зависимости от читательских отзывов. Кто делает что-то в искусстве — должен быть принят теми, кто в нем менее компетентен, чем автор. Следуя пожеланиям и взглядам читателей, я низведу свою компетентность до уровня людей некомпетентных, непрофессионалов, — что же нового я смогу им тогда дать, если стану писать так, как они уже знают (коли советуют)? Понимание писателя читателем обогатит читателя; следование писателя за читателем обеднит обоих. Увы — мы пережевываем сейчас эту банальную истину только по дилетантству задавшего вопрос. (Смешки и сомнение в зале.)
— Присуждение Премии явилось для Вас неожиданностью?
— Нет. Еще в двадцать лет я знал, что получу ее. И не ошибся в сроке.
— Вы приписываете это своему таланту? случаю, воле, удаче? гениальности?
— Я не знаю, что такое «талант», и что такое «гений» я тоже не знаю. Для себя я оперирую понятием «работать хорошо». Я работаю хорошо.
Удача? Судьба благосклонна к тем, кто твердо знает, чего хочет. Воля? Вид пропасти заставляет строить мост. Произошло лишь то, что должно было произойти.
— Хорошо: что Вы почувствовали, только узнав о присуждении Премии?
— Вам нужен восторг, счастье, необыкновенный подъем? Нет; лишь легкую тоску оттого, что ничего этого я не почувствовал… «Он один был в своем углу, где секунданты даже не поставили для него стула». И все-таки было знание: я сделал то, что должен был сделать. Видите ли: мало написать Великую Книгу — надо добиться признания ее таковой.
— Вы верите в неизвестных гениев?
— Бесспорно. Ведь гением признается тот, чей труд был раньше или позже признан. Понят, принят. Оказал влияние на умы, на развитие идей, науки, деятельности, — на человечество. Макрокосм нашей культуры, расширяясь, развивается и движется в каком-то преимущественном направлении. Разведать и проложить дорогу, пробить выход на нее — вот работа гения.
Но:
Человечество может быть не готово к этому открытию.
Может не заметить его.
Может избрать один из ряда аналогичных вариантов.
Или открытие может опоздать.
Гений — это творец, застолбивший участок на золотой жиле истории. На той дороге, по которой пойдет человечество. Ее трудно знать наверняка. И она может иметь боковые, параллельные пути — на которых безвестные гении лишены признания в веках: история мчит мимо у горизонта, воздавая хвалу удачливому их собрату.
То есть. Гением нужно быть, но, будучи гением, можно являться таковым пред человечеством, а можно не являться.
Самоучка-портной создал дифференциальное исчисление — давно известное математикам.
Законы Максвелла за сорок лет до него открыл и сформулировал забытый английский профессор: он не сумел привлечь к себе внимание.
Колумб не первый открыл Америку — он первый открыл ее вовремя.
Гений — это именной указатель (часто посмертный) на столбовом пути прогресса. Для прогресса хватит одного пути, а для указателя — одного имени.
В искусстве же, которое условно, и система условностей которого не есть абсолют, особенно часто со всей дерзостью, оригинальностью, глубиной — отклоняются от столбового пути в забвение. Иногда — чтобы быть на указателях когда-нибудь вновь. Был век забвения Шекспира. Посмертная слава художников. Доисторические пещерные росписи, открытые сто лет назад, воспринимались поначалу как несовершенный примитивизм, а позднее — как блистательные стилизации.
Какая бездна смысла и красоты открывается японцу в крошечном садике, ничтожном на взгляд поверхностного и грубого европейца! Так вот: на свое гениальное творение надо заставить людей смотреть столь же внимательно и углубленно, как тот японец.
— На что Вы намерены потратить Премию?
— Деньги всегда сами найдут, куда уйти. (Пожатие плеч. Смех в зале.)
— Но ее сумма играет для Вас роль?
— Десять лет назад это могло бы сделать мою жизнь полней, смягчить трудности, позволить больше работать. Сейчас — это не важно.
— Вы из тех, кто презирает богатство?
— Я из тех, кто ненавидит нищету.
— Если верить прессе, Ваши доходы ныне очень высоки?
— Верить ли прессе — тут виднее вам. Пожалуй, у меня есть сейчас чуть больше, чем я когда-то хотел. Но я не жалуюсь. (Смех.)
— Что помогло Вам выстоять в лишениях?
— Неизбежность победы. Наслаждение борьбой. Счастье работать свободно и в полную силу: не гнуть спину и совесть за деньги. В общем все пережитое соответствовало моим желаниям. Если ясно видишь обстановку и сам делаешь выбор — то уж стой и не падай. Я знал, что свое сделаю.
— У Вас бывали приступы отчаяния?
— Бессильного бешенства — да.
— Вам случалось терять веру в себя?
— Отменная глупость. Нет.
— Ваш девиз?
— Не было — так будет. Сделай или сдохни.
— Как зародился замысел Вашей Книги?
— Моя любимая притча — «Ворота» Кафки: «Они были предназначены для тебя одного…»
Мне было тридцать два года, и я писал рассказ, где было сказано о любви все — «Соблазнитель». Я рассуждал о счастье и анализировал психологический механизм отказа от него — извечный парадокс, решение которого дает богатейшие следствия.
И как-то ненастным мартовским вечером я настолько удалился от начала по проявляющейся паутине следствий, что вообще отложил рассказ, вернувшись к нему четыре года спустя.
Уловленная нить логики уводила в глубины буквально всех основных вопросов бытия. Я стал искать основной принцип, могущий как-то объединить все аспекты бытия, спроецировать их на некую одну плоскость: искать единую систему отсчета, насколько мог ее представить на основе собственных знаний.
Вроде получилось. До странности легко получилось…
И уже в темноте, в постели, в третьем часу ночи, затуманенный хаос открытия дрогнул в воспаленном мозгу, и ясное знание прорезалось четко, как бронзовый чекан.
И жутковато повеяло: не может смертный постичь то, что открылось мне. Открылось с абсолютной непреложностью…
Шли дни: я холодел в возбуждении. Я не сомневался в очевидном, но суеверие покалывало: неужели — Я?..
Я трезво прикидывал исходные данные: исторический момент, свою личность и судьбу… и утверждался в том, что действительно создал новое, универсальное учение, приложимое ко всем аспектам бытия, объемлющее все известные основы наук и объясняющее все сущее — от особенностей человеческой психики — на одном полюсе учения, и до Судьбы Вселенной — на другом.
Ну что ж, сказал я себе. Почему бы тебе и не быть чуть-чуть умнее, чем царь Соломон. В конце концов, у тебя лучшие условия для спокойной работы.
А дальше осталось только детально разработать приложение Метода ко всем основным вопросам.
— Но Ваша Книга вредна: она отняла у людей веру в будущее?
— Знание истины не может быть вредным, ибо истина существует независимо от того, знаем мы о ней или нет. Знание — необходимо для выбора верных действий. Я дал людям знание будущего. Они могут им распорядиться. Если смогут. Разве те, кто отнял веру в Бога, не дали знание и не повысили ответственность человека? Отгораживаться от истины — значит лишать себя перспективы; и это возможно лишь на время.
— Но Вы отрицаете перспективы!
— Отнюдь. Юноша знает, что состарится и умрет: это не мешает ему наслаждаться жизнью и строить судьбу, ценя время.
— Вы пессимист?
— Нет. Скорее стоик. Истина вне пессимизма или оптимизма, вне добра и зла и вообще оценочных категорий антропоцентризма.
— Вы верите во что-нибудь? Во что Вы верите?
— «Надежда в Бозе, а сила в руце». Мне симпатичен взгляд норманнов: вера в судьбу прекрасно сочеталась у них с верой только в силу собственного оружия. Я не знаю, что такое вера. Продленное желание? Экстраполяция знания, замешанная на энергии, желании, — пусть даже вопреки кажущейся очевидности, кажущемуся здравому смыслу и банальным полуистинам: ощущение высшей истины… Но меня больше устраивает определение: знание.
— Что самое трудное для Вас в работе писателя?
— Нервное истощение. Настоящая работа делается на большом нервном перенапряжении: первое следствие — бессонница; становишься вял, сер, безмерно раздражителен и чувствителен. Запускаешь все, опускаешься физически. Забываешься горячечным сном под утро, урывками спишь весь день, неспособен отвлечься ни на что: мысль о каких-либо обязательствах, делах — несносно изматывает, гонишь ее. И лишь в сумерки обычно садишься за стол свежим и собранным, чтоб три — пять часов работать в полную силу.
— Вы считаете истинное служение искусству схимой?
— Отдаться страсти — это не схима. Разве влюбленный, живущий одной любовью — апостол? Просто — прочие ценности отходят, исчезают, нет на них ни желания, ни сил, ни особого интереса.
— То есть литература должна захватывать писателя целиком?
— Нет рецептов. Но если чутко прислушиваться к себе — работать в наилучшей форме, в наилучшее время, — то график работы начинает ползать по суткам непредсказуемо; твоя коммуникабельность делается как бы полупроводниковой: хочешь видеть кого-то только по собственному настроению, сам заранее не зная когда. Превращаешься в деспота, эгоцентриста (психически нездорового, в сущности, человека). Здесь не каприз, — это подчинение господству той силы, что делает тебя творцом… Рвутся дружеские связи, рушатся деловые: ты не в состоянии сделать ничего в заранее обещанное время, ничего, к чему не лежит душа, — раб своего состояния и своей работы, счастливый и сильный свободный раб; любая отвлекающая в перспективе надобность мешает, приводит в злобу, изгоняется вон…
Ведь писать имеет смысл только максимально хорошо. Значит, нужны оптимальные условия. Хотя помехи могут помогать: успешнее сосредоточиваешься на работе при возможности.
— А что, для Вас, самое скверное в работе писателя?
— Ничего нового: зависть и злоба коллег. Они неизбежны и естественны. Человек стремится к самоутверждению. И мерит себя относительно других. Больший писатель самим своим существованием затеняет меньших. Быть вершинами хотят многие. Можно подняться выше всех — а можно выкосить всех, кто выше или вровень с тобой. Чаще используют оба способа. Здесь та же борьба за выживание, и побеждает сильнейший. Большой талант должен поддерживать себя большой жизненной силой и устойчивостью. Недаром официальных постов и почестей добиваются обычно заурядные писатели, но стойкие, цепкие, умелые борцы в жизни.
— Кого Вы считаете первым писателем двадцатого века?
— Говорят, когда Гюго спросили, кого он считает первым поэтом Франции, он долго кряхтел, морщился и наконец пробурчал: «Вторым — Альфреда де Виньи». (Легкий смех в зале.)
— Хорошо: Ваши любимые писатели?
— Чем больше знаешь, тем менее категоричен… В первую очередь — Эдгар По и Акутагава Рюноскэ. Из современных мне ближе прочих был Уайлдер. Есть еще один автор гениальной прозы о средневековом Востоке, но его фамилия вам мало скажет. Вообще я традиционен во вкусах: предпочитаю классику.
— Ваш любимый роман?
— «Война и мир».
— Что Вы в основном читаете?
— Я мало читаю. В основном перечитываю. Учиться надо у великих, и соперничать с ними.
Вообще не причисляю себя к интеллектуалам: чужое знание — исходный продукт и топливо для собственной работы. Что толку знать много, если не создашь ничего достойного сам.
— Но так можно создать деревянный велосипед?
— Минимум знаний необходим. Но я не хочу посвятить жизнь исчерпывающему изучению форм и видов шестеренок вместо создания велосипеда.
— Если взять Ваши вещи — они такие разные?.. А каково же Ваше лицо? Читателю хочется это знать.
— Читатель что, жениться на мне собрался? Или только читать? Творчество, человек, жизнь — многолики. И если ты умеешь видеть — каждый лик находит в тебе собственное соответствие. Нельзя изобразить лик Истины, утвердив примат одной ипостаси и отвергнув остальные.
— У Вас есть любимый жанр в литературе?
— Роман — это авианосец литературы. Рассказ — торпедный катер. Мощь разная… Но катер проскочит по рифам и мелководью, где нет хода судам крупнее. Он может решить многое; а свое искусство, скорость, риск — хороший катерник не променяет. Я люблю рассказ…
— Чем же Вы объясните свою литературную эволюцию?
— С годами размышление преобладает над чувством; накапливается опыт, утишаются страсти, нервы не тянут прежних нагрузок. Стихи — эссенция страстей в мастерстве условной формы — уступают место прозе; лаконично-многозначный, стилистически напряженный рассказ — переходит в более спокойные, описательные и рассуждающие повесть и роман. Так ищут приключений и открытий в молодости, свершений и достижений в зрелости, покоя и преемников знаний — в старости.
Конкретно же — в двадцать лет я решил, что рассказ как таковой пора завершать. В тридцать я свел каркас купола, венчающего новеллистику, и позднее обшил его полностью. В тридцать два я решил, что основные представления обо всем на свете — что вообще несколько выше литературы — тоже пора завершать. Что и сделал.
— Вопрос от рекламы: Ваш любимый напиток?
— Чай.
— Да нет, спиртной! (Смех в зале.)
— Русская водка. Иногда. Когда не работаю.
— Ваше любимое блюдо?
— Мясо. Много. Хорошее. Жареное.
— Сколько раз Вы были женаты?
— А вы? Я не кинозвезда: рост, вес, талия не интересуют?
— Есть мнение, что Ваши произведения излишне усложнены. Предмет литературы — в первую очередь душа человека, так? Не лучше ли без формальных ухищрений просто открыть душу, сказать свое, собственное, сокровенное, затронуть читателя до глубины сердца — чего ж еще? Лучше кого-то или хуже, оригинально или обыкновенно — не важно!.. главное — свое выразить.
— Выражаю свою скорбь: всю жизнь слышу этот смешной вопрос.
Чтобы выразить свое, надо а) иметь свое; б) суметь его выразить. Хрестоматийная истина: всякое искусство условно. Чувства и мысли выражаются условными средствами искусства. Читатель «не замечает, как это сделано», если уровень читательской культуры совпадает с уровнем писательской — т. е. они говорят на одном языке. Иначе — ярлыки «примитив» или «заумь».
Является ли индийская киномелодрама, вышибающая у зрительного зала слезы из слезных желез (или из души, если вам угодно), высоким искусством? Или кинокоммерцией для масс?
Для одного — трагедия, для другого — банальность. Для одного — шедевр, для другого — смутная ерунда.
Школьный тезис: форма и содержание едины: содержание воплощается в форме. Буквы, слова, язык — уже условная форма для выражения информации. Но язык литературы несколько сложнее языка букваря. За фразой «Не важно, какая форма! чтоб и не замечать ее!» обычно подразумевается форма, естественная для высказывающегося — банальная, наиболее легко доступная. Забывают: некогда и такая форма была новаторством, революцией в искусстве, поводом к схваткам. В чем преимущество банальной формы над блестящей?
— Одна — для знатоков; другая — для всех. Почему Ваша беллетристика — для избранных, а Книга — для всех?
— Одно — искусство в его системе эстетических законов; другое — философия, очищенная от шелухи терминов и внутринаучных нагромождений: она задумана именно как проповедь для всех, отмытая и приготовленная к употреблению мысль.
— Оправдывает ли себя оригинальничанье любой ценой?
— В искусстве, как и во всем, остановки нет. Злоупотребление формой — это та часть пути в тени и низине, которую литература неизбежно должна пройти, если хочет выйти на новые вершины. Отказ от поисков новых форм — это лишение литературы перспектив ради сиюминутной прикладной выгоды: денег, рекламирования, успеха.
— А чем плохи старые вершины, чтоб от них уходить?
— А чем плоха молодость, что от нее уходят в старость? Есть один способ не стареть — умереть молодым. Эпигоны создают в литературе юноподобные трупы, которых водят за ниточки наподобие марионеток. Старея, рожают детей: с ними придет молодость.
— Вы приветствуете то, что именуется «модернизм»?
— Нет. Ошибочное не есть новое. Но не ошибается тот, кто не живет. Живая мышь лучше мертвого льва.
Какая бы система символов ни была принята в искусстве, каков бы ни был в нем «коэффициент условности», с которым писатель отражает жизнь, трансформируя изображение через свою творящую личность, — остается понятие, которое я называю «уровень хлеба».
«Уровень хлеба» — это буквальное отображение жизни в формах жизни, с копированием один к одному: это та линия отсчета, от которой развивается искусство и от которой оно не оторвется, как бы ни удалялось. Слезы и смех, счастье юности и скорбь старости, любовная страсть и ужас смерти — изображенные фотографически, безыскусно скопированные с натуры, — всегда будут в общем понятны и окажут какое-то воздействие на человека, даже вовсе темного и неразвитого эстетически.
Жизнь первична, искусство — производная от нее. Натурализм — голая земля, на которой возводятся дворцы искусства: они надстраиваются и совершенствуются, выходят из моды, оставляются и рушатся — сменяясь другими, возводимыми на той же земле.
Достижение литературой натурализма — это познание себя. Возвышение литературы над натурализмом — это совершенствование себя. Натурализм — та печка, от которой танцует литература: приемы меняются, жизнь остается. Натурализм — жив всегда. И нужен.
— Почему Вы тогда не натуралист?
— Потому что по достижении натурализма сущность искусства в том, чтобы преодолевать натурализм условными приемами — обогащающими, изощряющими, осмысляющими его. И пусть художника занесет до ненужных ребусов и наивной пачкотни — но таков путь…
— Вы постоянно противоречите себе?!
— Не более, чем любящая мать, которая наказывает ребенка для его же блага и после плачет от боли за него. Чтобы увидеть и понять предмет во всех его противоречиях, необходима смена ряда точек зрения. Иначе вы уподобляетесь тем трем слепцам, которые пощупали слона за хвост, ногу и хобот и устроили жаркую дискуссию: на что похож слон.
— Так все-таки изощренность и блеск формы мешают содержанию?
— Этот вопрос принадлежит мещанину, узнавшему, что он всю жизнь говорит прозой. А рифма и размер не мешают поэзии? Вот уж условная форма, без которой это искусство не существует. Не кастрируйте прозу до уровня обыденного трафарета.
— Вопрос для нашего еженедельника: Ваше хобби?
— Хобби — для тех, кого не устраивает их работа. Меня моя работа устраивает. Если я люблю женщин и путешествия, это нельзя считать хобби, верно? наверное, я просто люблю жизнь.
— У Вас бывали творческие кризисы?
— Постоянно: я не успеваю отрабатывать и половины замыслов, которые постоянно возникают.
— Вам знаком пресловутый страх перед чистым листом бумаги?
— Бред. Всегда рад его испачкать. Я люблю писать. Не понимаю тех, кто «за уши тащит себя работать». Не хочешь — так и не пиши. Мне всегда приходится за уши оттаскивать себя от работы — чтоб восстановить до завтра силы работать дальше.
— В Вашей бурной биографии, очевидно, Вы почерпнули много сюжетов, идей, случаев; какие наиболее характерно отразились в Вашем творчестве?
— Пустое… Если меня мотало по свету, по разным работам, — это просто жажда жизни. Старая истина: приключения, любовь, творчество — это одна и та же жажда, просто утоляемая разными напитками.
Я никогда не ездил «за материалом», «за сюжетами». Жил, зарабатывал на жизнь, познавал что-то новое. Метод «приехал — увидел — спел» не заслуживает серьезного разговора: я не уважаю импотентов от творчества, чьи мозги неспособны выдать замысел.
Произведение рождается из диалога ума и сердца. Писатель — это блуждающая фаза, обнаженный высоковольтный провод: достаточно малейшего контакта с чем угодно — и вспыхивает дуга. Есть напряжение — годится и щепка, нет его — не поможет и железная гора, один пшик выйдет. А внешние события могут послужить лишь толчком — но никогда не основой той коллизии идей и чувств, которая есть суть произведения. Кроме того, при физической работе в тяжелых условиях интеллект как бы закукливается, притупляется чувствительность, размышления уходят, уступая место действиям.
Вот когда идея, внутреннее построение вещи родились — то ищешь адекватный материал для воплощения идеи в форме. Тут опыт помогает: среди знакомых реалий и находишь землю обетованную, которая становится родиной для твоего произведения.
— Ваши творческие планы?
— Завидую Шекспиру: писал в лучшие свои годы, а после умер на покое достойным частным лицом… Работать надо.
— Традиционный вопрос: почему Вы пишете?
— Это моя форма существования. В этом я нахожу максимальное применение всем силам ума и души. Знаниям. Желаниям. Это удовлетворяет мое честолюбие, в этом я самоутверждаюсь. К этому я, видно, наиболее пригоден. И еще это мне здорово нравится.
— Над чем Вы сейчас работаете?
— Никогда не спрашивайте о трех интимных вещах: с кем он спит, на какие деньги живет и что пишет. Если кто болтает об этом сам — дело его. (Чье-то ржание в зале.)
— А как Вы сами оцениваете свое творчество?
— Это один из тех вопросов, на которые не существует верного ответа.
— Критики находят у Вас много недостатков; как Вы к этому относитесь?
— Есть старая цыганская пословица: «Удаль карлика в том, чтобы высоко плюнуть».
Гудение в кулуарах: дым сигарет, решение вопросов, бар, приветствия, мелькание лиц.
— Видал я высокомерность, но такую…
— Какова самоуверенность! Пророк Господен!
— Для самоуверенности есть другое имя — знание.
— Он в эстетике дикарь! Важно нам вещал букварь.
— Ну, критики дикари точно такие же; тот же уровень…
— Знаем мы это проведение кампании по добыванию Премии… этот у самого черта рога вытянет: умеет обделывать дела.
— …нет ничего в его книгах, по совести-то говоря.
— Просто ловкий шарлатан. Он же смеется над всеми!..
— Венчайте индюка королем — и получите портрет этого парня.
— И умрет он не от скромности.
— А кто от нее умирал?
— Э, сегодня у него День головокружения от успехов; пусть потешится.
— Да он всегда такой — нагл, как фараон.
— Не-е, когда-то он держался таким скромнягой. Тихоня ползучий, где — тихой сапой, а теперь — так просто танком прет. Вовремя его придавить надо было. Хитрюга поганый.
— Я помню, как он втирался к сильным мира сего. Без мыла! Виртуоз! Под-донок…
— Чего ты пыхтишь — он что, чье-то съел? И правильно делал. Теперь он — герой на белом коне, а мы — шавки.
— Меня попрошу с обществом не смешивать.
— Есть какие-то рамки приличий, нет? Одно самолюбование!..
— А, все писатели мнят себя гениями, так этот хоть не лицемерит. От собратьев он отличается лишь честностью. Дает заглянуть в их душу, открывает ее без прикрас и кулис: смотри, знай! В чем его обвинять — в откровенности?
— Знакомство-то полезно, да самообнажение неприлично…
— Привет ханжам и конформистам!
— Интересно, какую жену он благодарил: первую, вторую или третью?
— «Соблазнитель», видите ли… Он основательно предавался изучению описываемого предмета, говорят…
— Ему хорошо… Когда он писал все это — нищета, видите ли! — семью-то кормить не надо было…
— Вот в этом ему можно позавидовать.
— Но что удивительно: умудрился связать воедино все давно известные вещи и создать впрямь новую Библию. Которую читают — все! И черт знает какая мудрость в ней; душу он за нее продал, что ли?..
— Удачлив, сволочь. Только и всего. Где другие всю жизнь пахали — он пришел, копнул в сторонке, и пожалуйста. Дуракам всегда везет.
— Широкий успех — признак банальности общедоступной книги.
— Все понимаю — но почему он? Есть же действительно хорошие, настоящие писатели…
— М-да, не талантом входят в литературу, а пробивной силой…
— А куда входят не пробивной силой?
— А я вот никогда не умел идти по головам! И не хотел!
— Ну так и молчи теперь, чего ты дергаешься.
— Но как он многословен! Покрасовался, болтун. Самоучка.
— Так он ведь к самоучкам и обращался.
— Слишком заумно все это для газеты и читателей.
— Отредактируешь, адаптируешь, причешешь: а ты на что.
Толпа у входа. Бездельники в жизни — возбуждены страстью престижного зрелища: молодежь, взвинченные женщины, дамы старой полубогемы, пестро и буйновато.
— Как жить?
— Ходить по путям сердца своего: счастливо.
— А что такое счастье?
— Жить в полную силу своей души. Ничего не боясь.
— А Вы чего-нибудь боитесь?
— Нет. Мудрый человек может лишь чего-то хотеть, а чего-то не хотеть.
— Ваш главный жизненный принцип?
— Лучше сделать и раскаяться, чем не сделать и сожалеть.
— Каким должен быть идеал человека?
— Идеал человека — ангел… Наверное — нормальный здоровый человек, уверенный в себе, который хорошо делает все, за что берется, и никогда не хнычет. Вообще я вполне приемлю людей, какие они есть: правда жизни истиннее оценок и схем.
— Тогда почему Вы так высокомерны? (Замирает от дерзости.)
— Я был скромен: мне норовили наступить на голову.
— Вы злой! Почему Вы злой? (Пытаются оттащить нахалку.)
— Злой лучше работает. Злость помогает выстоять, она — резерв энергии, ищущей выхода. Злость — это запас силы.
— Разве доброта не лучше злости?
— Доброта — умение проникнуться нуждами другого; она позволяет понять другого. В действии она неспособна преодолеть встречное сопротивление, подавить чужой враждебный интерес, не поддавшись ему: это отсутствие сильных страстей и целей, слабость и безразличие души. Доброта — чтобы понять, злость — чтобы совершить.
— Писать ли мне?
— Если вы спрашиваете об этом — то нет.
— А Вы правда все знаете?
— Правда. Я говорю о качественном знании, а не о количественном. Как печь хлеб — расскажет любой пекарь, но смысл и всеобщие связи этого процесса ему неизвестны.
— А не скучно все знать? Не тяжело?
— Отнюдь. Необычайно интересно. Тяжела скорее чужая тупость.
— А Вы бы хотели снова стать молодым?
— Я достаточно уважаю себя, чтобы не желать ничего изменять в своей жизни.
— А в каком возрасте Вы бы остановились, если б пришлось выбирать?
— Тридцать два. Уже все знаешь, еще все можешь и хочешь.
— У Вас есть неисполненные желания?
— Нет. Но постоянно возникают новые.
— Вы во что-нибудь верите?
— В победу.
— Любой ценой?
— А разве бывает победа иной ценой?
— Вы сомневаетесь в себе когда-нибудь?
— Нет. Иногда сомневаются другие. Пусть не сомневаются.
— Как стать великим? Таким, как Вы?
— Кто спрашивает — не станет. Перечтите «Если…» Киплинга.
— Вы что, железный? Без слабостей и привязанностей?
— Да — так и тянет ответить в ваши восторженные глазки. Ерунда это все… Творят кумира, услаждая возбужденное воображение — это доступней и приятней, чем понять просто человека. Я из сплава покрепче, только и всего.
— Вы верите в любовь?
— Только убогий душой не знает ее.
— А что делать от несчастной любви?
— Добиться взаимности. Умереть. Хранить ее. Влюбиться снова. Но никогда не спрашивать совета.
— Вам нравится современная молодежь?
— Мне нравится и не нравится в ней то же, что и в обществе в целом: просто в молодежи все это ярче проявляется.
— А современные моды?
— Природа моды исключает споры: престижный момент, вечное обновление, условность дозволенного; все красиво по-своему.
— У Вас есть враги?
— Я не так ничтожен, чтобы не иметь их — и много.
— Что вы о них скажете?
— Дадим им копоти!
— Прощать ли врагам?
— Не считать их за людей. Давить при надобности и забывать. И обращать их действия себе на пользу.
— А нужно возлюбить врага?
— Сильного и умного врага уважаешь. Понимаешь его. Учишься у него. Можешь ему сочувствовать и даже его любить. Но это не должно помешать переступить через него — а лучше через его труп.
— А друзья у Вас есть?
— Поклонение не дает права на бесцеремонное копание в душе.
— А что, если друг стал врагом?
— Горе побежденным.
— А если побежден ты?
— Не скули и готовь реванш.
— Вы циник! (Настроение толпы меняется — она уязвлена.)
— Я просто честен и умен.
— Вы жестоки!
— Я честен и силен.
— Вы эгоист!
— Я обязан делать свое дело. Кроме меня его не сделает никто.
— А кому оно нужно?
— Мне. Но и вам: у нас одна культура и история на всех…
— Ваше самолюбование мерзко.
— Так зачем вы на меня смотрите? Я не стыжусь себя: честно говорю то, что другие ущемленно и спесиво лелеют в тени своих липких душонок, боясь обнажить их хилое уродство.
— Что такое труд?
— Деятельность, имеющая результатом материальные блага.
— Благословите меня!
— Не блажите: рад бы в рай, да грехи не пускают.
— На Вашей совести есть грехи?
— Для начала тут надо иметь совесть… Есть. И много. Я не боюсь их. Хотя для таких, как я, грехи не существуют. Я прагматик. А истина вне морали. Есть лишь суть вещи, действие, следствие и плата.
— Как Вам удалось выстоять?
— Удары сыпались на меня со всех сторон, пока однажды я не обнаружил, что откован в клинок.
— Какой возраст Вы считаете лучшим для писателя?
— Для прозаика — двадцать девять — сорок шесть. Взгляните в мировую литературу: исключения единичны.
Дым коромыслом: компания в ресторанчике, куда она перебралась после помпезного банкета: веселый цинизм, хмельная откровенность, дружеские издевки.
— Итак ты велик, богат и знаменит. Комнаты для гостей есть?
— Как обещано. В любое время. Условие одно: никаких умных разговоров.
— Ты не безнадежен: узнаешь старых друзей. (Хлоп по плечу.)
— Вся эта никчемная ерунда хороша одним — можешь что-то сделать, доставить удовольствие тем, кому хочешь…
— Ну ты порезвился! Дал им копоти!
— А, пустой трындеж. Если б господь бог не хотел, чтоб им хамили, он бы не создал их холуями.
— Напишу мемуары: «Мой друг — Зевс». (Чокаются.)
— А, иначе лакеи станут и Зевса учить величественным манерам.
— Не притворяйся, что тебе это все неприятно. Ты ведь с юности мечтал об этом.
— Кто не мечтал. И денег, и женщин, и любви, и славы, и благополучия, и приключений. И при всем еще счастья. (Хмыкает.)
— Ну, вот ты все и имеешь. Прорвался. Со стальной ложкой.
— И уплатил цену нищеты и унижений.
— Червями ползут многие, а вот доползти, чтобы взлететь орлом… Пардон, молчу. Зато теперь ты испытал все.
— Привычки нищеты въедливы, уродуют. Приниженность, зависимость от имущих, крохоборство, зацикленность на деньгах — на грошах.
— Не ты ли проповедуешь полноту жизни? фарисей.
— Все одно — горе не мед. Его память обсахаривает.
— Тебя уже коллеги официально обсахарили, как марципан.
— Хочешь пососать? (Хохот.) Они уже вылизали. Шайка идиотов. Когда-то мне хотелось купить вагон калош — чтоб эти наглые холуи носили их за мной в зубах.
— Так купи теперь. Понесут!
— Потом я научился не воспринимать их как людей. Шахматные фигурки. Самоходное удобрение для моей грядки.
— Все?
— Нет. Нескольких я действительно уважаю.
— Ты гнусный карьерист; хочу брать у тебя уроки.
— У пирога одна верхушка, а у каждого едока по ножу. Чтоб занять свое место, нужно многих поставить на их места.
— А помнишь, ты говорил: «Стану когда-нибудь отъявленным негодяем»?
— Обещано — сделано! (Хохот.) Ребята, так охота быть добрым.
— Кто тебе не дает?
— Руки на стол! — дайте мне заплатить, ладно?
Люкс в отеле: ночное окно, смятая постель, пустая бутылка, два силуэта.
— Я хочу знать о тебе все…
— Всего я сам о себе не знаю.
— А как ты начал?
— Кому это интересно… В тринадцать лет с лучшим другом мы болели «Тремя мушкетерами»; размышляли о жизни в развалюшке на задворках — школьным мелом написали на ней «Бастион «Сен-Жерве». Он и высказал: хорошо изобрести машину, чтоб видеть человека насквозь… А я сказал — ха: вот видеть человека насквозь без всякой машины…
С детства хотел я понимать каждого. И я стал понимать. И душа моя прониклась душой любого человека, его бедами и нуждами.
— Ты добрый. А в глубине злой. А в самой глубине совсем добрый…
— Я был добр. Совесть мучила меня всегда: в малейшей несправедливости, в каждой боли мира — была моя вина. Вина причастности и бессилия изменить.
Каждому отрезал я от любви моей.
И остался в ничтожестве. Своим мясом всех собак не накормишь.
— Неправда. Ты прожил настоящую, красивую жизнь.
— Многое кажется красивым, если это не с тобой сейчас. А когда болят зубы, и воняет изо рта, и нет денег на врача… Когда нечего жрать, и в долг никто уже не дает: «Ты знаешь, старик, я сам сейчас на мели…» — и глаза в сторону. Крадешь объедки в закусочных, клянчишь мелочь на улицах — «на метро», «на телефон». Когда готов отдать любимой женщине жизнь, но не можешь купить ей цветок.
— Как ты смог все это вынести…
— Мне было двадцать восемь — когда однажды ночью я перешагнул.
Я жил в конурке с окном на мокрые крыши, жрал один хлеб и писал. Я смеялся над нищетой в романах: «Бутылка молока», «кусок колбасы»! Хлеб, кипяток, дешевое курево, — месяцами; годами. Но я писал то, что хотел! И не мог писать так, как хотел. По три дня искал слово! Три недели делал страницу. Был здоров, как колокол — а сердце болело. Если к концу рабочего дня оно не ныло — я ощущал себя самообманщиком.
И вот ночью, в осень, бродя под дождем в поисках фразы, я не то чтобы сказал себе, нет: внутреннее чувство оформилось в решенное осознание: я сдохну в дерьме под забором, но я буду писать так, как я хочу и должен.
И перевалив этот рубеж — стало легко. Просто. Не осталось в жизни ничего страшного. Я спокойно отыгрывал любой, малейший шанс — из глубины падения, куда я мысленно уже лег сам, добровольно. Мне было нечего терять. Путь мог быть только наверх.
Там, ночью, на дождливой площади у гранитной колонны, была моя настоящая победа. Остальные пришли сами.
Рассветное шоссе, летящий «мерседес», руки на руле, сигарета в сжатых зубах. Смесь пьяного полубреда с не то аутотренингом, не то головокружением от успехов: приступ мании величия.
«Суровое величие
Высеченный гранит
Железный чекан Надменность и сталь
Сила и победа Уверенность и cпокойствие
Жестокость и непреклонность
Холодное пламя успеха сжигало меня
Я супермен Я железный
Я все могу
Я делаю невозможное
Ну что, загнули мне рога? Фигу вам всем! Мелочь пузатая. Не верю в экстравертов. Что болит — того не трогают. Сокровенного не выставляют. Слез моих хотели? души? хрен! Ничто меня не волнует. Ничто не трогает. Ни в чем не дрогну.
Да! — и плакал, и молился, в черном отчаянии гибнул, самое дорогое терял — да не надломился ни в чем. Не в том дело, чтоб не падать, а в том, чтоб тысячу раз упав — встать тысячу один.
Я уплатил по всем счетам. Все ухабы на дороге пересчитал собственной мордой. Эти шрамы — моя биография.
Я въехал на белом коне! — пусть это Конь Блед. Тяжелы мои глаза, жестоки мысли, тверда и безжалостна душа. И истина мира ясна мне, и впору мне ее груз. (Прибавляет газ — спидометр на 130.)
Да! — я прошел с хрустом по головам, щелкая людей, как орехи. Прочь с пути, — я шел за своим: добыча тигра не по зубам шакалу. Нет преступления и нет подвига, которых я не совершил бы и не пережил в душе моей. Нет доблести и порока, неизвестных мне. Душа моя выжжена. Холодное пламя успеха выжгло ее. Стальной клинок на ее месте. И кровь не пристала к нему. (140 км)
Умом и напором, волей и хитростью, жестокостью и любовью, делая все возможное, а потом еще столько, сколько надо. Воля и страсть. Не отступать.
Опасно? — шаг вперед!
Сомнение? — шаг вперед!
Риск? — шаг вперед!
= (Визжат шины на вираже.)
Чертовы друзья, заявляющие на тебя права, лезущие когда надо и не надо с услугами и требующие близости взамен. Безмозглые любовницы, постельные трутни, лелеющие выдуманное чувство, урывающие денег, или тела, или души, или жизни, несущие себя в подарок именно тогда, когда тебе этот подарок — как булыжник в стекло. Сявки, паразиты! Если я вам нужен — приходите тогда, когда я сам позову вас. (Вихрем проносится встречный грузовик.)
Мощное, ровное, неотвратимое движение вперед.
Был я человек. А стал — инструмент в руках божьих и дьявольских. Душу продал, кровью расписался — в ту дождливую ночь.
Для таких, как я, справедливости не существует. Жрут, как могут. Так сломай зубы гадам. Да! — тысячу раз я умирал, стиснув зубы на глотке врага. (180 км)
Я должен был — и я дошел. Я смог. Один из всех. Супермен. Авантюрист. Танцующий убийца. И только по-моему. Только так может быть. Не могло быть иначе. Только так».