Я пробежал текст еще раз – может, чего-то не понял? Нет, все именно так. И опять возникло мерзкое ощущение неуверенности в себе. Может быть, я действительно чего-то не понимаю в жизни? Ведь Алексеев хвалит «этот материал». Это может показаться странным кому-то, но тут же и вспомнилась та наша ночь с Антоном и Лорой и вообще отношение к Лоре Антона… Может быть, я и правда не от мира сего?

Ведь то, что читал – и что рекомендовал сам Алексеев! – не просто отличалось от того, что думаю я. Фактически это – противоположное! Дурь, непоследовательность, лживость, холуйство перед властями. Да еще и с пафосом! И Гарибальди приплела сюда же, ну и ну.

И опять, как после разговора с Лорой по телефону насчет «Лебединого озера» и с Алексеевым по поводу Штейнберга, и с Антоном потом о Лоре, мне захотелось себя ущипнуть – сплю или не сплю?

Вошел Алексеев.

– Ну? Прочитал? Как тебе?

А у меня, бедного, сердце болело опять и в висках стучало вовсю. Неужели и от меня он ждет такого?

– Я знаю этот материал, читал в Горкоме, – выговорил я хрипло, сдерживаясь изо всех сил. – Интересный был суд…

Сдерживался, сдерживался изо всех сил – понимал, что если начну, то не остановлюсь, это уж точно, и все наши отношения с Алексеевым разлетятся тут же, и ни о каком моем очерке…

– Ну вот, видишь! – обрадовался завотделом, не поняв и абсолютно и по-своему расценив мою реакцию.

И посмотрел на меня ободряюще.

– Я же говорю, на уровне, – продолжал он быстро, убеждая как будто бы самого себя и торопясь, явно думая сейчас о чем-то другом. – Этот материал редколлегией уже фактически одобрен. Вот и ты напиши что-нибудь в таком же духе. Идет? Ты ведь еще лучше написать сможешь, я в тебя верю! Давай, давай. Найди конкретную тему и напиши. И поторопись, я жду. Договорились?

Он деловито протянул мне руку.

А у меня ком стоял в горле. Это после я все происшедшее окончательно понял, а в тот момент не мог осознать четко и выразить. Алексеев все-таки не такой дурак и холуй, и если бы я объяснил ему связно, он, может быть, даже и понял. Но в тот момент я Алексеева просто-напросто ненавидел…

И машинально и молча я пожал его руку. Кажется, даже не сказал «до свиданья», а просто вышел.

Не в первый раз в те свои «исторические» дни я ощущал, что мое лицо сковало. «Спортсмен, альпинист, – думал я как-то механически, шагая по коридору. – Пловец с бородой! Как же вы можете… Зачем же вам бодрость, если…»

Хорошенькая стройная девушка в мини чуть не столкнулась со мной в коридоре, кокетливо ойкнула. Просторный холл был по-прежнему залит солнцем. Опять был по-настоящему весенний апрельский день. На деревьях бульвара радостно щебетали птицы…

Я шел и внимательно смотрел на прохожих. Некоторые разговаривали, некоторые даже весело улыбались. Неужели я и на самом деле какой-то ненормальный, и прав вовсе не я, а они – Антон, Алексеев, женщина, которая написала очерк, все, все, кто идет по улице, улыбается даже… Все путем, да? Все хорошо у нас, да? Все люди – братья, братья и сестры, и так хорошо в стране советской жить под руководством Партии родной и правительства нашего, которое заботится, заботится, заботится, ночами не спит…

Добрался до своей комнаты, сел на стул и долго сидел неподвижно. Неужели действительно никому ничего не нужно, все путем, все довольны… Только я такой? Ну, Амелин еще, ну, Штейнберг. А вот Лора…

Зазвонил телефон в коридоре, я вздрогнул. Быстро встал, вышел в коридор, снял трубку. Да, мне. Но не она. Алик Амелин. Опять предложение: побывать в одном из райкомов города, где – Алик опять только что узнал – заведено «дело о моральном разложении» двух молодых людей, парня и девушки.

– Я думаю, тебе интересно будет, – говорил Алик, как всегда дружески, и от доброго его голоса мне стало легче.

– Да-да, Алик, конечно, – отвечал я машинально. – Спасибо тебе, спасибо. Поеду, конечно, поеду.

– Запиши телефон и позвони прямо сейчас…

Записал. Позвонил, договорился. Поехал…

11

При комитете комсомола одного из районов Москвы организовали РОМ, то есть Районное Отделение Милиции. «На общественных началах» – то есть в свободное от работы время и без заработной платы сотрудникам. Чистый энтузиазм. Идея ясна: для того, чтобы лучше бороться с преступностью, логично подключить общественность, то есть народ. Чтобы общество, так сказать, лечило само себя. Разумно? Разумно! Вот и решили поэтому – «на общественных началах»! Дав активистам-комсомольцам автомашину и кое-какие права.

Вообще-то, конечно, здорово. Я помнил, что в одной из работ Ленина была мысль о том, что именно «вооруженный народ» – не какая-то особенная группа, а весь народ, то есть все граждане страны, вооруженные светлой идеей справедливого общества, а также холодным и горячим оружием, могут обеспечить свою свободу лучше, чем любые государственные учреждения. Тем более, что согласно учению Маркса, государство, по мере торжества коммунистических идей, должно постепенно отмирать, пока не умрет совсем. Кстати, так ведь – и до учения Маркса – было в Америке. Люди, вооруженные кольтами и смит-и-вессонами, установили свой порядок и добились справедливой Конституции Соединенных Штатов и «Декларации независимости». Здорово! Правда, у нас от такой идеи быстренько тогда отказались…

Входил я в помещение то ли клуба, то ли «агитпункта», где располагался РОМ, с интересом острым. Даже как-то очень быстро опять улетучились грустные мысли. Дело надо делать, а не сопли распускать! Любопытно, черт побери, что они делают здесь. Вот же, стараются люди все-таки…

Маленький зал со сценой, коридорчик, несколько комнат. В коридорчике толпились ребята лет двадцати, взволнованные, возбужденные. Я услышал часто повторяемое слово: «операция».

– Ты куда сегодня? – спрашивал один парень другого.

– Да вот, операцию проводить будем. А ты с нами разве не едешь?

– На операцию? Нет, сегодня не еду. Я вчера был.

Я спросил, где у них тут начальство. Показали на дверь одной из комнат, я постучал и вошел.

В небольшом кабинете сидели три парня. Два – за столом. Один из них, черноглазый, черноволосый по-хозяйски навалился на самую середину стола, разбросав по столу руки, ясно было, что именно он здесь главный. Другой, голубоглазый, с каким-то стеснительным выражением на типично русском, прямо-таки есенинском лице, притулился рядом. Сбоку от них, привалившись к стене, расположился на стуле долговязый угрюмый парень с блокнотом и карандашом.

– Можно к вам? – спросил я.

Черный оценивающе посмотрел на меня, как-то многозначительно помедлил и кивнул:

– Заходи.

– Сядь, подожди, – добавил он, указав на свободный стул, когда я вошел. – Ну, так что тебе еще от нас надо? – обратился он к долговязому.

Долговязый подумал, помусолил карандаш в пальцах.

– Ну, что ж, про Шамиля, так про Шамиля, – сказал он. – Хотя лучше бы, конечно, про кого-то из рядовых.

– Зачем тебе рядовые, вот ведь!… – недоуменно задохнулся голубоглазый и вопросительно посмотрел на черного.

– Да, Сашка прав, – сказал черный и, тонко улыбаясь, взглянул на долговязого. – Рыба без головы – не рыба. А Шамиль у нас голова. Допрашивает только он.

– Знаешь, как допрашивает! – восхитился голубоглазый и сделал уважительное выражение лица. – Воля у него, будь здоров. Как начнет свою психическую… Он может хоть час тебе в глаза, не мигая, смотреть, он мне показывал. Но только ты и минуты не выдержишь. Все скажешь! Расколешься – и сам не заметишь… А он еще и джиу-джитсу знает…

– Постой, Сашка, постой. Ты не то вякаешь, – сказал черный и улыбнулся. – Причем тут джиу-джитсу? Ему же про воспитание нужно…

Он посмотрел и на меня тоже, и я понял, что улыбка предназначалась не только долговязому, но и мне.

– Ты от Амелина? – обратился он ко мне.

– Да, от Амелина, – сказал я. – И от журнала.

– От журнала? Хорошо. А это вот – от газеты, – он кивнул на долговязого.

– Знаете, ребята, я, пожалуй, пойду, – сказал долговязый, посмотрев на часы. – Мне еще в одно место надо успеть сегодня. К вам потом зайду. Будьте!

И он вышел из комнаты.

– Ну, так ты от Амелина, значит, – обратился черный ко мне с каким-то хитроватым прищуром.

Я кивнул.

– Он нам звонил, Саша? – коротко бросил черный в сторону голубоглазого.

– Да-да, звонил, недавно звонил, сказал, что журналиста к нам пришлет, – с готовностью зачастил блондин.

– Так-так, – прервал его черный и принялся внимательно разглядывать меня, пытаясь, наверное, прочитать мои мысли и «расколоть». Лет ему было что-нибудь около двадцати. Может быть, с небольшим.

– Так-так, – сказал он еще и улыбнулся хитро. – Ну, что же. Есть у нас дело, мы сами в Горком звонили, просили прислать кого-нибудь из центральной прессы. Амарантов и Володина, есть у нас такие.

– Это морально разложившиеся, да, Рахим? – спросил голубоглазый с озабоченностью.

Он был, пожалуй, ровесник Рахиму, но выглядел по сравнению с ним этаким мальчиком.

– Да, Сашка, да. Аморалка, – согласно кивнул Рахим и скорбно вздохнул. – А ты журналист штатный? – спросил он меня.

– Внештатный, – сказал я и добавил зачем-то:

– В Литинституте учусь.

– Ну, так ты, значит, писатель? Значит, тем более! – И Рахим уважительно развел руками. – Тем более тебе интересно будет! Воспитание сейчас, сам знаешь, как важно. Момент такой серьезный.

Он многозначительно сдвинул брови и, озабоченно глядя в стол, побарабанил пальцами. Сашка громко вздохнул, тоже озабоченно.

– Ну, что же, – сказал Рахим, помолчав. – Началось все, понимаешь ли, с письма. Соседка их написала. В милицию. А милиция нам передала. Так, мол, и так, живет парень, двадцать шесть лет уже стукнуло, жениться пора, а он девочек к себе в дом водит. Сначала просто разных водил. А потом одна у него, будто бы поселилась. Без прописки, понял?

– Сожительствует, – подсказал Сашка.

– Да, сожительствует, – согласился Рахим и вздохнул. – Ну, что ж, сигнал есть сигнал. Берем машину как-то вечером, едем. Так и есть. Она у него. В халатике, понимаешь ли, по-домашнему. Ваши документы! Тут-то и выясняется, что она, к тому же еще, и нигде не работает. Тунеядка.

– Шесть месяцев! – возмущенно вставил Сашка. – Шесть месяцев не работает, представляете?

– Да, шесть месяцев, точно, – подтвердил Рахим и вздохнул. – Тунеядка самая настоящая. За одно это уже высылать надо немедленно, а она, понимаешь ли, еще и ведет себя аморально…

– У Амарантова этого целый этаж в доме, представляете? – опять вмешался Сашка взволновано.

Видимо, он, с удовольствием вновь переживал ту самую сцену.

– Ну, не целый этаж, а комнат пять у них есть, это точно, – поправил Рахим. – Дом, правда, старый. Отец у него, как оказалось, ученый был какой-то большой. Умер. Вот так.

Рахим посмотрел на меня с грустью и продолжал:

– Пришлось дело на обоих завести, никуда не денешься.

Он замолчал, а Сашка, который по мере его рассказа все больше воодушевлялся, теперь прямо-таки заерзал на своем стуле.

– Вот вы писатель, вам интересно будет, – сказал он, улыбаясь радостно. – У этой Володиной мы дневники отобрали. Так это прямо, знаете, целый роман. Почище Мопассана! Они у меня сейчас, второй раз перечитываю. Не оторвешься! Одного она очень любила, а он ее бросил. А потом у нее было семь. Семь, представляете? И все так подробно описано, с чувством!

– Ну, не семь у нее было по-настоящему, а шесть, – спокойно поправил Рахим. – Не в этом суть. За границей бы такие дневники, знаешь… Напечатали бы, с руками оторвали. С талантом девчонка.

– Ух, с талантом! – восторженно подтвердил Сашка. – Такие описания есть, за душу берут.

– Да, написано хорошо, – согласился Рахим. – Но развращение, я тебе скажу, полное. Душок оттуда! – Рахим показал большим пальцем куда-то за спину. – Двадцать пять лет девушке, а…

– А она сама отдала вам дневники? – прервал я его.

– Сначала не сама, – спокойно, медленно, со значением отвечал Рахим. – Когда по месту ее законного жительства приехали, у нее в комнате нашли. Тетка ее подсказала, где искать. Потом она, правда, приходила, плакала, просила вернуть. Ну, мы вернули на время, с условием.

– С каким же условием?

– А чтобы сама их потом к нам принесла. В ее же интересах. Ведь мы уже прочитали, знаем. Мы, конечно, не прокуроры, но выслать из Москвы, лишить прописки как тунеядку можем запросто. Ссориться с нами ей ни к чему. А так – подумать обещали.

– И принесла? – спросил Олег.

– Разумеется, – улыбнулся Рахим. – Если честно, то мы нарочно эксперимент проводили. Принесет или не принесет? Принесла, как миленькая. Несколько страниц вырвала, правда.

– Самых интересных, – подсказал Сашка.

– Да, самых интересных. Но мы ведь уже прочитали, – усмехнулся Рахим.

Оба смотрели на меня спокойные, уверенные в себе.

– Но ведь… Ведь… это же… Ее личная собственность, частная жизнь, – с трудом сдерживаясь, сказал я.

– Да какая там частная! – прервал Рахим. – Я же сказал. Мы когда к ее тетке – с которой она жила, где прописана – приехали, тетка нам их и подсунула. Вот, говорит, прочитайте про мою племянницу непутевую. Мы и прочитали…

– Можем и тебе дать почитать, – сказал Рахим дружески, совсем по-видимому, не понимая моей реакции. – Тебе интересно будет, с точки зрения психологии. Ведь ты писатель.

– Психология, будь здоров! – сказал Сашка и подмигнул.

– А девочка ничего, между прочим, – добавил Рахим. – Красивая.

– В порядке девчонка! – немедленно поддержал Сашка. – Одна грудища чего стоит…

– Спокойно, – сказал Рахим и строго посмотрел на него.

– Ну, а что же дальше? – спросил я, изо всех сил стараясь не проявлять эмоций.

– Как что? – удивился Рахим. – На высылку оформлять будем. Амарантова – не знаю, за него очень уж мать хлопочет, хотя и его бы надо. Он тоже не работает несколько месяцев, тунеядец. Его трудно взять, правда, мать бурную деятельность развила. Я, говорит, фельетониста из газеты приглашу, я в ЦК жаловаться буду! А что нам газета? Тунеядец и есть тунеядец, да еще морально разложившийся. Сейчас курс Партии, сам знаешь, какой. Ну, с парнем все же не знаю, а Володину – это уж верняк – вышлем. У нее кроме тетки никого нет, а тетка и так с ней намучилась, сама избавиться хочет. Вот суд будет общественный, приходи.