Худайберды Алланазаров вошел быстро, энергично. Он был невысок ростом, кругловат, черноволос и черноглаз, полон жизни. Улыбка как бы сама собой вспыхивала на его бодром округлом лице.

Хотя процесс, который он вел, закончился четыре с половиной года назад, он хорошо помнил детали.

– Предварительное следствие было проведено Ахатовым из рук вон плохо, – сказал он, – и в этом все дело. Упущено было время, не собраны важные улики, которые уже нельзя восстановить за смертью потерпевшей и ее мужа, – вот в этом роковая особенность дела: все умерли – и концы в воду. Тут нужно было особенно тщательное и толковое расследование, а Ахатов что? Отрапортовал поскорее, а потом слепил следствие кое-как. Расхождений было очень много – на показания врачей, разумеется, повлияло то, что не заметили проникающего ранения в почку.

Худайберды Алланазаров знал дело не только на стадии второго процесса, где он был председателем, но и в его окончательном виде. После внесения протеста прокурором Виктором Петровичем именно Алланазаров был председателем судебной коллегии, которая рассматривала протест, а следовательно, и дело. Поэтому я спросил его о следователе Бойченко.

– Это очень хороший следователь, опытный, умный, но, понимаете, прокуратура портит людей, давая им заведомо плохие дела. Из ведомственных соображений она думает больше о своем престиже, чем о самом деле. А потому следователи ищут обычно только уличающие показания.

– Он переведен в адвокаты в связи с делом Клименкина? – спросил я.

– Нет, видите ли…

Алланазаров замялся и рассказал о том, что следователь по особо важным делам был якобы замешан в историю, связанную со взятками, и хотя определенности, как и в деле Клименкина, тоже как будто бы нет, однако ему все же пришлось уйти.

– А Ахатов? – спросил я.

Ахатова отстранили после нашего определения, сказал Алланазаров, но с некоторой неуверенностью, и я вспомнил, что в Мары мне говорили обратное. Ахатов никак не пострадал после второго процесса, вмешивался в следствие и перед третьим, и перед четвертым судами. В тюрьме он оказался за взятки.

– Клименкин оправдан за недоказанностью, сказал я. – А как вы все-таки считаете: он убийца?

– Трудно сказать, – усмехнувшись, ответил Алланазаров. – Путаницы много. Некоторые факты можно повернуть и так, и эдак. Например, в показаниях потерпевшей записано о парне «пельтек». Это по-туркменски «картавый», хотя может быть, и «заика». Но вообще-то «заика» будет «сакав». Таких расхождений много в деле.

– А что вы думаете о Каспарове?

– Он обижен на милиционеров, его упорство с этой точки зрения понятно. На опознании он вряд ли был…

На мой вопрос, интересное ли вообще это дело в ряду других, Алланазаров сказал, что очень интересное, и признался, что пишет о деле Клименкина целый роман.

– Какая же главная мысль? – поинтересовался я.

– Вот эта двусмысленность, оценочность, неопределенность истины.

В конце разговора с Алланазаровым я попросил его помочь мне встретиться с Бойченко и рассказал о неудачной попытке Петухова.

– Странно он ведет себя, – сказал я, имея в виду Бойченко. – Меня интересуют объективные обстоятельства дела, а от кого же я могу узнать их лучше, чем от следователя? Я ведь на самом деле хочу разобраться.

Алланазаров обещал помочь. И помог.