Я пока еще не думал о том, что путешествие мое подходит к концу, как не думает о старости сорокалетний счастливый человек, достигающий, по мнению Мечникова, расцвета «чувства жизни». Выехав из Козельца в этот двенадцатый день, возбужденный оживлением на шоссе и мыслью, что сегодня к вечеру, а может быть, даже к обеду я буду в Киеве – незнакомом городе, большом и красивом, по слухам, – мальчишеской мыслью, что авантюрное путешествие мое – удалось! Что волшебный фонарь Аладдина не погас вместе с ушедшим детством! И я мчался вперед как-то особенно лихо по всем правилам нерасчетливой молодости, кусок за куском отхватывая шагреневую кожу дороги…
Быстро летели назад аккуратные километровые столбы, придорожные домики, привычные уже пейзажи – я даже почти и не оглядывался по сторонам, останавливаясь разве лишь для того, чтобы попить у колодцев или передохнуть немного. Впереди перед мысленным взглядом сияли даже не дома реального города Киева, нет! В свободном, лихом воображении моем поднимались из мифических волн ослепительные строения Атлантиды…
Лишь перед Броварами, когда вдруг явно почувствовалось, что та, привычная, дорога кончается, начинается большой Киев, а с ним и какая-то серьезная перемена в моем путешествии, я остановился почти по-старому, в спокойствии стихийного путника. Но – ненадолго. Мысли, сердце, кровь моя уже взяли какой-то беспокойный ритм, и от нетерпения даже руки дрожали. Вперед, веред!… Рассеянно посидев немного в жиденьком придорожном сосновом лесу, я прекратил сопротивление, бегом вывел велосипед на шоссе, не зная еще, но уже догадываясь, что только что в сущности, был мой последний такой – свободный! – привал.
Начались дома киевского предместья, толчея легковых, грузовиков, автобусов и троллейбусов на шоссе, потом спад, когда кончились длиннющие Бровары, снова просторное шоссе, ветка налево, куда приглашался транзитный транспорт, почти пустынная дорога уже на территории Киева, мост, Днепр…
Вот она, боль путешествия, радость и боль перемен, – въезжая в Киев как триумфатор, в залитый солнцем Киев, счастливый и гордый, я на самом деле хоронил свое путешествие. Финишировал, радовался, опьяненный финалом… И только позже, потом, понял, что вместе с победой пришло окончание. Цивилизация… Прощай, Природа!
Днепр был неожиданно узок («Редкая птица долетит до середины Днепра»?), но все же великолепен: мало воды и обнажившийся белый песок. Сначала один рукав, потом другой, и вот – ошеломительная моим распаленным глазам панорама: город на противоположном огромном крутом берегу, золотое сверкание куполов в сплошной темной зелени склона. Конец моста, приблизившиеся, выросшие дома, оживленная набережная Киева.
Легким, крылатым чувствовал я себя на своей запыленной машине, перенесшей меня через леса, через поля сюда, куда я, кажется, все дни так стремился. Это еще не Одесса, но это – цивилизация, да, увы.
И все-таки. Ни одного прокола, ни одного несчастья на всем двенадцатидневном пути, ни усталости! Грудь распирало сознание своих сил, некой тайны, познанной так счастливо. Дракон пал, даже не очень-то сопротивляясь…
Замедлив ход, ступил на асфальт киевской набережной усталый путник, немножечко обалделый, но все же благоразумно подумывающий о бивуаке, внимательно приглядывался к людям, которые шли по набережной, чтобы у них спросить о гостинице, и обратился к респектабельному, чем-то понравившемуся прохожему в добротном сером костюме, с черной копной вьющихся волос, которые при ближайшем рассмотрении оказались тронутыми сединой. Интуиция не обманула – это был автотурист, приехавший в Киев тоже впервые.
Автотурист посоветовал возвратиться в кемпинг, который путник в своем неудержимом стремлении проскочил, даже и не заметив.
Пока мы разговаривали, поблизости появился парнишка в линялом военном френче, давно не бритый, причем щетина его была тоже какая-то выцветшая, редкая и неровная. Услышав, что я спрашиваю про кемпинг, а затем и то, что еду я из Москвы, он подошел ближе.
Как выяснилось из недлинного разговора тут же, этот парнишка был тоже путешественником, но путешествовал он совсем неожиданным способом – на поездах, в товарных вагонах. И объездил за это лето уже почти всю страну…
Как ни был я уверен в прелести своего именно вело-, способе передвижения, как ни горд пройденным путем своим, пахнуло на меня от его слов томящей свободой таких вот скитаний, перестуком колес, скрипом вагонов, тоскливой тишиной захолустных станции, печальным запахом паровозного дыма, перемешанного с лесным туманом…
– Вы вообще не доверяйте ему, – вдруг шепотом посоветовал мне автотурист, когда мы отошли от паренька и направились вместе к кемпингу. – Шатается черт-те где, и денег у него нет ни копейки.
А он и действительно был не от мира сего, этот парнишка, бесцельно улыбающийся и глядящий на людей так же, как на дома и Днепр. И даже мне, вольному путнику, его еще большая вольность казалась слишком уж необычной и чрезмерной. Пальму первенства в этом отношении можно было уступать ему, не колеблясь.
Но вот – кемпинг: недавно построенный – знамение времени! – скопище больших палаток на пространстве, поросшем соснами, недалеко от конечной станции метро «Дарница». Автомобили, автобусы, мотоциклы. Бивуак путешествующих.
Я вошел на его моторизованную территорию, ведя за руль свой маленький безмоторный транспорт, гордо держа голову, потому что здесь как раз достоинство путешественника обратно пропорционально величине и скорости средства передвижения. Так и приняли меня – соответственно, – и в глазах владельцев автомашин и мотоциклов я не видел и тени того – все еще не забытого – соседского недоброжелательства.
Водители автомашин приветливо улыбались мне и моему велосипеду – с удивлением, а некоторые, как ни странно, с завистью.
Едва переодевшись – пристроили меня в палатке вместе с двумя владельцами «Москвичей», – приняв душ, я направился в город с мыслью еще сегодня не только осмотреть Крещатик, но и искупаться в Днепре.
Город был освещен уже низким солнцем, которое множилось в многочисленных окнах, чуть ли не все прохожие казались мне тоже путешественниками – ну, а если не путешественниками, то уж, во всяком случае, незнакомыми аборигенами, жизнь которых конечно же не похожа на нашу.
На пляже Днепра было довольно много народу – группки людей и кучки одежды на светлом и мелком песке. А сам обмелевший Днепр все же величаво и медленно катил воды свои, не очень широкий, но полный достоинства. Вода его оказалась приветливой – теплой.
Солнце садилось далеко за Днепром, такое же тихое и оранжевое, как всегда, предвещая и на завтра такую же солнечную погоду, длинная тень протянулась от меня по песку.
Чего еще мне было желать? Я стоял в лучах заходящего солнца, воздух вокруг был напитан свободой, я вдыхал его, пахнущий Днепром и ширью дальних полей, над водой с писком носились ласточки. Редкие облака к вечеру замедлили свой полет, успокаивались, а когда солнце село совсем, растворились в густом желтом зареве.
Одна за другой на сером вечернем небе замерцали маленькие пока, но постепенно растущие звезды. На легкой ряби Днепра вспыхнули отраженные огни электрических фонарей. Подул ветерок, стало холодно…
Может быть, потому, что я на два дня прервал путешествие в Киеве, чтобы поближе познакомиться с этим прекрасным городом, а может быть, просто наступило нечто похожее на перенасыщение, отчего мой непривыкший мозг устал поглощать и перерабатывать все новые и новые потоки поступающей информации, но только путешествие мое, каким оно было в течение первых двенадцати долгих солнечных дней, действительно кончилось.
Можно повспоминать о том, как ходил по Крещатику и другим солнечным улицам Киева, как посетил роскошную Киево-Печерскую лавру, странствовал в ее лабиринтах, любовался росписями и иконами, пытался представить себя в далеком прошлом каким-нибудь священнослужителем или монахом… Как опять купался в Днепре среди сотен других отдыхающих. Но все же это было что-то другое. Совсем другое. Я чувствовал себя экскурсантом, туристом, заглянувшим сюда между прочим, смотрящим на все с поверхностным интересом и мечтающим поскорее вернуться туда – туда, к полям и лесам, озерам и рекам, цветам, птицам, бабочкам, чистому воздуху, сверкающему под солнцем шоссе, ощущенью полета, когда мчишься под уклон, напряжению мышц, когда упорно преодолеваешь подъем, поту, заливающему глаза, мечтам о колодцах, трепетному ощущению неизвестности, новизны, ожиданию новых и новых встреч…
И дальнейший путь, после Киева, уже не был окрашен такой прелестью новизны и восторгом свободы, как раньше, да и погода испортилась – начались дожди. В Бердичеве пришлось аж два дня просидеть в вокзальной гостинице – был сплошной ливень. Настигла меня непогода!
До Винницы я все же доехал, но там, увы, пришлось вновь ощутить, что такое лишиться собственного – идеального, казалось бы, – средства передвижения и присоединиться к толпе обалделых и обезличенных пассажиров, пользующихся услугами общественного транспорта в пиковое летнее время. Мой отпуск кончался, а я хотел увидеть море в Одессе, и, чтобы успеть, пришлось сдать велосипед в багаж и отправить его домой «малой скоростью».
В Одессу я приехал примитивнейшим образом – в железнодорожном вагоне рано утром. На вокзале вповалку спали безбилетные и транзитные пассажиры, и это напоминало стихийное бедствие… Улицы города были еще пустынны, первым делом я направился к морю, которое, к моему удивлению, было от Одессы в северном направлении, а не в южном. Я долго шел в прохладе утренних улиц, встречая лишь редких дворников, солнца не было видно, но верхние этажи домов уже нежились в его розовых молодых лучах. Погода наладилась…
Но даже море меня не радовало, потому что мой верный спутник, мой друг, мой волшебный «конек-горбунок» ехал где-то в тесном мраке вагона, пока я валялся на песке вместе с тысячами других праздных людей и грустил.
1 сентября в одесском аэропорту я садился в самолет, чтобы лететь в Москву.
Знакомая дрожь пронизала тело, заколотилось сердце, когда я увидел простор летного поля, когда поднимался по трапу и пролезал в темный и тесный люк, занимал место в салоне. Загрохотал мотор, загудели винты, все сильнее, сильнее, быстро понеслась мимо обочина взлетной полосы, вот она ушла, провалилась вниз, поплыли под нами домики, квадраты полей, прихотливые извивы рек.
Самолет набирал высоту, погружаясь в холодную синь, вот он, разворачиваясь, лег на крыло, и в иллюминатор ударило солнце.
Я возвращался домой. Меня ждало то, от чего я с такой поспешностью уезжал три недели назад. Но я понимал, что все теперь будет немножечко по-другому.
Солнце било в иллюминатор, внизу проплывали леса, поля, реки, нити дорог. В несколько минут я теперь преодолевал путь, который проезжал недавно в течение целого дня. Дня прекрасного, дня счастливого, полного непредвиденных и таких важных тогда для меня событий.