Девятый день был я в дороге, и словно девятое повествование разворачивалось передо мною в непережитой своей привлекательности.

Погода по-старому благоприятствовала, я теперь уж и не замечал ее, принимая как должное – так же, как принимал и все путешествие в целом, перестав удивляться, давно отдавшись во власть его, словно поняв наконец, что попал в какое-то иное измерение, недоступное раньше. Плавное движение сменялось привалами, и казалось, что большую часть своей жизни я только тем и занимаюсь, что вот так путешествую.

Участки пути и привалы были похожи друг на друга, как праздники, как удачные дни, они слились в моей памяти так же, как сливаются в памяти счастливые периоды жизни, – не всегда можно разобраться, что было сначала, а что потом.

Помню привал на пути до Сосницы: удивительно живописная балка – овраг с лучеобразными отростками, с крутыми осыпающимися песчаными склонами, заросшими кое-где соснами и березами. Среди этих берез и сосен в пятнистой от солнца траве то тут, то там рдели крупные, блестящие от спелости, приторно-душистые ягоды земляники.

В Соснице я сначала пытался устроиться на ночлег у кого-нибудь из местных – несколько раз слезал с велосипеда у беленьких уютных хат за заборами. Но в одной хатке никто на мой зов не откликнулся, к другой не подпустила охрипшая от злости собака, а в третью удалось зайти, но хозяйка, глядя на меня с подозрением, сказала, что у них и так тесно, нельзя. Пришлось ехать дальше, к заасфальтированному центру городка, искать гостиницу, «готель» по-украински.

«Готель» нашелся довольно быстро, хозяйка без лишних разговоров разрешила пристроить велосипед в кладовой. Узнав, где находится здешняя речка, Убедь, я направился купаться.

На узкой и прямой наклонной улице – по наклону чувствовалась близость реки, – среди хаток, на огороженном плетнем участке высился большой, выше хаток, стог сена. Когда я приблизился к стогу, из-за него, как по волшебству, явилась древняя сгорбленная старушка, простоволосая, в сером тряпье. Глядя на меня, она сделала несколько неуверенных шагов навстречу с необыкновенно доброй и какой-то странной улыбкой.

– Купаться, сынок? – ласково спросила она.

– Купаться, бабушка! – ответил я бодро, прошел, не задерживаясь, и, лишь отойдя на некоторое расстояние, оглянулся.

Бабушка стояла у плетня, глядя мне вслед. Увидев, что я оглянулся, она помахала рукой.

Подходил к речке я так, будто давно и не раз бывал здесь, будто не первый день живу в Соснице и вот пришел вечерком искупаться.

Речка была узкая, с истоптанными травянистыми берегами, но все же довольно глубокая и не грязная. На той стороне у самой воды густо стояли кусты. С веселым шумом по воде мимо меня проплыли два мальчика на ярко-желтом водном велосипеде. Купался я с радостью, как всегда.

В четырехместном номере гостиницы на одной из соседних с моей кроватей устало сидел молодой еще мужчина с большим мясистым носом и слегка обрюзгшим длинным лицом. Увидев меня, он оживился – видел давеча, как я ставил велосипед, – начал расспрашивать, позавидовал и пригласил пойти прогуляться от скуки по вечернему городку.

Звали его Антон, вскоре мы уже как старые приятели с разговорами расхаживали по темной Соснице, прошли в парк, вышли к танцверанде. Здесь было не то что в Брянске – яблоку негде упасть, – но я ведь не захватил с собой из Москвы ни приличных брюк, ни сандалет и теперь пожалел об этом. Ребята сплошь были в черных костюмах, белых рубашках, при галстуках – город.

Нам с Антоном не понравились танцы оттого, что было слишком много народу и сравнительно мало девушек, мы хоть и зашли на веранду, но почти тут же ушли. Антон начал говорить о своей ранней женитьбе, о скучных командировках, о том, что ему уже много лет – «скоро сорок» (!) – и его лично никакое путешествие уже не ждет.

Я слушал его с чувством человека, постигшего Истину. При чем возраст? Возраст человека не меряется календарными годами. Человек стареет не от прожитых лет. Он умирает еще при жизни, если теряет в себе ее ощущение.

На другой день утром, идя на речку, я опять встретил бабушку.

– Здравствуй, сынок, – опять приветствовала она меня, ласково улыбаясь. – Много-то не купайся, рано еще, солнышко-то не поднялось, не растеплилось…

Покидал я Сосницу с легким сердцем, уверенный в хорошей дороге, с надеждой к вечеру быть в Чернигове, со светлым почему-то ожиданием этого древнего города.

И на длинном, но вовсе не тягостном пути до Чернигова особенно запомнилось множество бабочек на шоссе, сшибленных пронесшимися машинами, – светло-желтые, лимонные хлопья. Некоторые были живы и ползали, оглушенные, некоторые еще весело порхали над синеватым горячим асфальтом. Святая слепота счастья…

Еще были душистые дыни и мягкие переспелые яблоки в большом поселке Мена. И полуденная остановка моя – привал в цветах – в нескольких километрах за этим поселком. Это были сплошные цветы, белый кипенный остров, почти без травы – ромашки, зонтичные, – земля совершенно сухая, теплая, ни муравьев, ни букашек, только все те же бабочки и алые божьи коровки – как сверкающие на солнце капельки крови.

От цветов шел пряный аромат, когда я лег на спину, они стали волшебно большими, сияющими, они покачивались, пронизанные солнцем, у самого моего лица.

В бледно-голубом далеком просторе над цветами, не торопясь, плыло невесомое, напоенное светом, свободное облако…

В Чернигове мне необыкновенно везло, весь город, казалось, был расположен ко мне.

Милиционер любезно присматривал за велосипедом, пока я ходил насчет гостиницы. Администратор – интеллигентная женщина – сразу ответила, что места у них есть, а увидев мой московский паспорт и узнав про велосипед, даже прониклась ко мне уважением. Это я особенно понял потом, когда увидел, какой номер она мне отвела. На просьбу о велосипеде она, не задумываясь, ответила, что да, у них, кажется, есть куда поставить и пусть я позову к ней привратника. Импозантный усатый привратник по ее просьбе милостиво разрешил мне отвезти машину в просторный подвал под лестницей. А когда, поставив машину, мы вернулись в вестибюль, он вдруг, на миг потеряв свою неприступность, наклонился ко мне и посоветовал, не теряя зря времени, пойти и осмотреть выставку на «валу» – ежегодную выставку цветов и плодов.

И я направился через площадь и сквер, мимо огромного собора – к «валу». «Вал» – гордость Чернигова, ансамбль сохранившихся церквей, храмов, соборов.

Покрытая сизой плиткой широкая площадь, великолепный собор (Спасо-Преображенский собор 1036 года – самое старое из сохранившихся на Руси каменных зданий), вполне современные здания неподалеку, кусты и деревья парка, чистота и праздничность, а затем и сама выставка – среди деревьев и белых златоглавых церквей, со множеством разодетых людей, с возбужденными девушками-школьницами у стендов, с помидорами, грушами, яблоками, гладиолусами и георгинами… И маленькая картинная галерея в одном из храмов.

Наступил вечер и – опять по совету привратника – я отправился на здешнюю танцверанду. Это была обширная площадка у подножия собора, огражденная проволочной сеткой, напоминающая тем самым огромный и круглый теннисный корт. Девушки, с которыми я танцевал, казались необыкновенными… Вернулась юность – как награда за веру в нее, – волнение молодости путало мои мысли. Куда делся взрослый опыт? Но я не жалел о нем.

С танцев возвращались вдвоем с Матвеем, черноглазым приветливым пареньком, с которым познакомились, разбивая танцующую девичью парочку. Дошли до гостиницы, потом я проводил Матвея чуть дальше. Он ушел, а я все бродил – не хотелось спать.

Небо было полно звезд, четко вырисовывались созвездия, и было тепло и тихо, а я будто и не проехал около ста километров и не был еще утром в Соснице.

Перед тем как направиться в номер, я спустился в подвал под лестницей. Мой двухколесный, мой сказочный «конек-горбунок» стоял там, где я его оставил, покорно ждал.

Номер был на четвертом этаже, окна его выходили на площадь. Парами и в одиночку по ней еще расхаживали нарядные люди. Светлели платья женщин, их каблуки стучали по древней каменной плитке…

Утренние лучи солнца, коснувшиеся моего лица, разбудили внезапно, словно зов походной трубы. Было только семь, и я решил, что вполне можно еще поспать – ведь лег вчера во втором часу. Перевернувшись на другой бок, я принялся рассматривать робкие, какие-то неопределенные, но светлые сны. В них не было ни навязчивости, ни тоски. Нахлынуло вдруг вчерашнее ощущение выставки, картинной галереи, «вала». Я выпутался из простыней и подошел к окну. Площадь уже вовсю блестела от солнца, вдалеке сквозь зелень белели стены и сияли золотом купола собора.

Настроение у меня было – как, наверное, у Наполеона, когда он проснулся в первый раз императором Франции. Мне не нужен был сан императора – Родина и так лежала передо мной. Казалось, сбывается то, чего не получалось, не было в жизни раньше. И те часы, дни, годы, которые, видимо, еще отпущены мне судьбой, – это просто сказочное, неоценимое богатство.

Ослепительная Десна со своим уютным песчаным пляжем, по которому медленно расхаживали стройные девушки в ярких купальниках и великолепно сложенные ребята, стала продолжением утренних снов. Высокое солнце светило на совесть, широкая река оделась в светлое марево, береговой песок мягко белел. В двадцати шагах от воды зеленели гостеприимные заросли ольхи и орешника, за ними тоже кое-где был песок, а выше, над обрывом, белые храмы сияли золотом куполов в темно-голубом холодном небе. Что-то во всем этом было от вечности.

А потом я увидел картинку, которая много раз в разных вариантах снилась мне после.

Светловолосая стройная девушка стояла спиной ко мне, против солнца, в знойном, мерцающем сиянии волн. Вода осторожно лизала ее загорелые ноги, река сверкала, теряясь в светлой дали. Потом она вошла в реку, а накупавшись, выходила из воды, уверенно, быстро выходила, вода взмывала перед ее стремительными коленями. Высокая грудь ее летела вперед, а голова была слегка откинута, отягощенная массой пышных волос. Афродита, выходящая из воды? Венера?

И так верна была моим представлениям, моим мечтам вся картина – люди, пляж, река, солнце, девушка, – так закончена в каждой своей детали, так знакома, так истинна, что просто не верилось, что это все наяву. Может быть, лишь белого парохода и яхт не хватало.

Таким и остался в моей памяти Чернигов – гостеприимным.