(пособие для диссидентов и материал для инквизиции).

«В философии с давних времен много места уделялось вопросу о соотношении цели и действий, направленных на ее осуществление. Все философы сходятся к тому, что без цели невозможна практически никакая деятельность. Но вот в вопросе о том, что при этом первично, а что вторично – цель или действия – мнения философов разошлись. Гегель говорил, что без цели человек ничего не делает, но суть дела исчерпывается не целью, а ее осуществлением. Эдуард Бернштейн утрировал эту мысль Гегеля и выдвинул свой известный «ревизионистский» лозунг: «Конечная цель – ничто, движение – все». Маркс на вопрос: «Ваше представление о счастье», – ответил: «Борьба», то есть одну из целей человечества – счастье – он отождествил с движением.

Высказывания этих трех мыслителей содержат единое ядро, которое заключается в следующем.

Внутреннее содержание, истинный смысл, сущность, практическая и моральная ценность цели полностью выявляются не сразу, а только в процессе своего осуществления, поскольку мир устроен таким образом, что будущее, вообще говоря, можно предвидеть только в общих чертах и на небольшой срок. В этом смысле цель является вторичной по отношению к действию, менее важной, чем сами действия.

Сформулированный постулат я называю принципом вторичности цели.

Принцип вторичности цели полностью покоится на общественно-исторической практике людей и не может быть доказан или опровергнут теоретически, подобно тому, как невозможно решить таким образом основной вопрос философии. Что касается вопроса о причинно-следственной связи между целью и действиями, то он не имеет смысла: цель всегда имеет причиной прошлые действия (а не возникает на пустом месте) и одновременно является причиной будущих действий (так как без цели никакая деятельность невозможна).

Из принципа вторичности цели вытекает немедленно очень важный вывод: какой бы «великой» не казалась цель в моменты ее формулирования и начала осуществления, всегда существует ненулевая вероятность, что, в конечном итоге, она окажется ничтожной и безнравственной. Классическими примерами таких низвергнутых целей являются цель уничтожения ереси, которую поставила перед собой средневековая церковь и святая инквизиция, и гитлеровский план установления мирового господства арийской расы…»

Это написано Лашкиным в 1979-м, теперь же, через 11 лет, даже в средствах массовой информации спокойно говорится о том, что и ленинский план построения социализма в нашей стране, оказался совершенно несостоятельным, а потому его смело можно поставить в этот же ряд. Но продолжим.

«Второй, не менее важный практический вывод из принципа вторичности цели состоит в том, что в процессе осуществления цели может возникнуть необходимость ее корректирования.

Оба вывода не представляют собой открытия и известны людям с незапамятных времен, но существенно то, что они являются следствиями более общего утверждения.

Таким образом, «ревизионистский» лозунг Э.Бернштейна есть не что иное как упрощенная формулировка принципа вторичности цели в применении к классовой борьбе и поэтому содержит рациональное ядро. Но, повторяю, эта формулировка весьма утрирована, так как низводит роль цели до «ничто», то есть до нуля.

…Когда я устраивал голодовки, терял кровь и писал заявления, я думал не только о непосредственных, практических результатах своих действий – что свойственно людям, действующим только в соответствии с соображениями здравого смысла, житейского рассудка и обыденного разума, но и об их отдаленных – как во времени, так и в пространстве – последствиях, в частности о том, чтобы в будущем иметь неопровержимые доказательства, что при отсутствии контроля со стороны общественного мнения советская прокуратура совершенно неспособна в некоторых ситуациях выполнять свои надзорные функции, напротив, она сама в этих ситуациях склонна к необузданному произволу.

Главной моей целью была «вечная» цель человека – борьба. Как писал Гейне: «Буди барабаном уснувших, тревогу без устали бей – вся мудрость великая в этом, весь смысл глубочайших идей».

Впрочем, я выбрал путь борьбы не только с помощью философских и логических рассуждений, но еще и потому, что во мне клокотали ярость, гнев, возмущение, ненависть, обида, чувство оскорбленного достоинства.

Я подробно остановился на описании своего сопротивления потому, что психиатры специальной психиатрической лечебницы пытались его трактовать как проявление душевной болезни. У них, в виду низкого интеллекта, не укладывалось в голове, как это я, умный, образованный человек мог, сломя голову, броситься в пропасть и совершать такие безрассудные поступки. Здесь я опять вынужден обратиться к философии».

Итак, дорогие читатели, опять обращаю особое внимание ваше на то, что как раз тогда, в то же самое время, будучи не в сумасшедшем доме, а на свободе, числясь членом Союза Писателей СССР, я в своей «Высшей мере», так и не напечатанной в «Литгазете», исповедовал те же самые мысли. И если бы только я! А Каспаров – главный герой этой «Высшей меры»? А Залман Румер, заведующий отделом писем «Литературной газеты»? А адвокат Беднорц? Я уж не говорю о многочисленных, известных всему миру и, в частности, нам (благодаря ему) диссидентах, и о еще более многочисленных, хотя и не известных ни миру, ни многим из нас, просто порядочных людях. Разве не то же самое исповедовали – пусть не всегда громко – и многие из вас, читатели? Выходит всем им (и мне в том числе) и кое-кому из вас было место где же? Ясно где. Ведь не понимали, не слышали судьи доводов. Ибо указанная вождями цель, а также страх за собственное благополучие, были критериями «пользы дела»… Так не сошла ли с ума вся страна наша на определенном этапе своей истории? И не то же ли самое продолжается и сейчас в некоторых странах мира? Давно существует поговорка: «Ум за разум зашел». Как же четко объясняет эту механику Вадим Иванович Лашкин, пациент Ташкентской спецпсихбольницы… Ведь это прямо-таки ликбез для дипломированных советских врачей-психиатров! Но продолжим чтение…

«Диалектический материализм учит, что существуют две качественные ступени человеческого сознания, последовательно образовавшиеся в процессе длительной эволюции человека.

Первая, низшая ступень присуща всем людям без исключения и называется здравым смыслом, житейским рассудком, обыденным разумом или просто рассудком. Рассудок в своих решениях руководствуется только практическими целями и инстинктами индивида. Цели других людей он учитывает постольку, поскольку это необходимо для реализации своих целей. К потенциальным целям рассудок не стремится.

Рассудок мыслит метафизически, ограниченно, ему не под силу понять взаимосвязь, взаимопроникновение таких антиномий, как жизнь и смерть, добро и зло, поэтому он всегда выберет для себя жизнь, а не смерть, добро, а не зло.

Рассудок не думает и не может думать об отдаленных последствиях своих решений, так как для него важны только непосредственные, ближайшие результаты действий.

Вторая, высшая ступень человеческого сознания носит название разума, или интеллекта. В полной мере интеллектом обладают далеко не все люди.

В отличие от рассудка, разум мыслит диалектически, то есть рассматривает все в движении, изменении, развитии и во взаимной связи – стремится познать универсальное взаимодействие между явлениями и предметами окружающего мира.

Побудительными мотивами разума становятся цели других людей, взятые сами по себе, а также потенциальные цели первого и второго рода. В некоторых ситуациях разум выбирает для себя смерть, а не жизнь, зло, а не добро, так как существенное значение для разума могут иметь не ближайшие, а отдаленные последствия такого выбора, что является парадоксальным с точки зрения рассудка.

Разум в своих решениях руководствуется не только практической пользой и инстинктами, а еще идеями и идеалами.

Сознание каждого человека, кроме рассудка, всегда содержит элементы разума. Рассудок и разум диалектически взаимодействуют между собой и подчас приходят в противоречие. В процессе этого непрерывного взаимодействия и борьбы происходит духовное совершенствование человека в сторону усиления в нем разумного начала.

Теперь все становится на свои места.

С точки зрения рассудка, все мои действия, начиная с момента написания письма в «Правду», являются безумными, так как я потерял на неопределенный срок свободу, принес много горя своей семье (когда меня арестовали, жена была беременна и родила вторую дочь 2-го сентября 1974 года – я ее так и не видел), лишился всяких перспектив на будущее (до ареста я имел реальный шанс получить степень кандидата физико-математических наук), подорвал материальное благополучие семьи (с сентября 1972 года, вплоть до ареста, я не работал из-за урологической болезни, но материально был обеспечен хорошо: я имел дело со студентами-заочниками вузов и техникумов и оказывал им помощь при решении задач и заданий по математике, механике, физике, сопротивлению материалов и теории вероятностей). К тому же я необратимо подорвал свое здоровье (в результате последней кровопотери в Ашхабадской тюрьме – 19 декабря 1974 года – у меня резко обострился урологический воспалительный процесс, с 21 декабря он начал протекать в очень болезненной форме и теперь, по всей вероятности, неизлечим); приобрел несмываемое клеймо душевнобольного (последствия чего даже трудно представить); лишился непосредственного общения с семьей и возможности воспитывать своих детей.

Однако с точки зрения разума дело обстоит по-другому, и все выглядит в порядке вещей.

Руководствуясь целью развития социалистического строя в направлении общественного прогресса, как я его понимаю, я воспользовался правом на свободу слова, гарантированным мне 50-й статьей Конституции СССР, и открыто изложил свои политические взгляды. Эти взгляды имеют негативный характер, но ведь известно, что любое развитие начинается с диалектического отрицания (а мое отрицание было именно диалектическим – «отрицанием отрицания», – а не голым, зряшным, огульным, так как не подрывало, не ослабляло и не дискредитировало основ социалистического строя – общественной собственности на средства производства и Советов депутатов трудящихся).

В своих действиях я руководствовался потенциальной целью второго рода – общественным прогрессом, и поэтому мало обращал внимания на первые, непосредственные результаты моих действий. Мое дело было посеять, а пожинать плоды будут другие. Я поступил в соответствии со своими убеждениями и внес свой вклад в движение за гражданские права в Советском Союзе, которое победит еще не скоро, так как находится в самой начальной стадии своего становления.

Но, как все новое, прогрессивное, это движение будет неодолимо крепнуть, множиться, обрастать все новыми и новыми участниками и, в конце концов, увлечет за собой массы и победит. Это движение нельзя задушить насмерть, так как оно питается соками общественной психологии, то есть определенными устойчивыми чувствами и умонастроениями всего народа, а не вносится в советское общество из-за рубежа, как это лживо и тщетно (поскольку духовный голод народа нельзя утолить болтовней) пытается представить официальная пропаганда (в частности и ваша газета). Не поможет и дьявольское оружие, которое вы изобрели, – психиатрические лечебницы…»

Вот так, дорогие читатели-сограждане. На этом я прекращаю цитирование «Неотправленного послания» Вадима Ивановича Лашкина. Обращаю ваше внимание на один очень тонкий момент. Ревнители и защитники «единственно верного Учения» могут возразить: но ведь и большевики в своих перехлестах и казнях руководствовались «общественным прогрессом», как они его понимали, не так ли? Рассудок был против казней и экспроприаций, а вот соображения «светлого будущего» их оправдывали… Поэтому большевики и их современные последователи – судьи и психиатры – точно так же, как и Лашкин, «мало обращали внимание на первые, непосредственные результаты своих действий»… В чем же разница? Разница в том, что Лашкин истязал не других, а себя. Разница в том, что он не нарушал закон, а, наоборот, требовал его исполнения, одинакового для всех. Разница в том, что он, в отличие от большевиков, не лгал, не подтасовывал соображения о будущем под «злобу дня». В своем «экскурсе в область философии» он даже и не рассуждает на тему о соответствии цели и средств, это для него само собой понятно, ибо и в том, и в другом ясен для него примат разума, а, следовательно, человечности, любви к ближнему, добра. Он человек ЖИВОЙ, не манкурт, в отличие от тех, кто его судил и упекал в ад «спецпсихбольницы».