«Больше года прошло с тех тревожных дней, когда было объявлено: в городе появился опасный преступник, он вооружен, его имя – Артурас Соколаускас. Вскоре с помощью ленинградцев он был задержан. Началось следствие…»
/Газета «Телевидение и радио», Ленинград.
Программа ТВ на 25 апреля 1988 г./
Телефонный звонок:
– Я из Вильнюса. Меня зовут Эльвира Владимировна… Вы автор повести «Пирамида», я не ошиблась? Вы о деле Соколаускаса не слышали? У нас много о нем говорят. Военный, который застрелил восьмерых. В поезде…
…На этот раз сон был какой-то сумбурный, мучительный, ни одной картинки хорошей, голова болела даже во сне, проснулся внезапно от резкой боли где-то в пальцах ноги. И тут же, в первое же мгновение яви, ощутил острое желание уснуть опять, спрятаться в сон, пусть даже такой, какой был, лишь бы не просыпаться совсем, никогда, никогда, в этом ненавистном теперь собственном теле.
Стук колес, покачивание, поскрипывание старого вагона. Верхняя полка. Жгучая боль, запах гари.
Да, это был очередной «велик», как издевательски называли его ребята. Бумажку вставляли между пальцами ноги и поджигали. Нога во сне инстинктивно дергалась, когда огонь достигал кожи, и получался, якобы, «оборот педалей» – велосипед.
На этот раз даже не было дружного гогота, когда Артур дернулся, проснулся и тотчас рванулся, чтобы погасить огонь. Они смотрели лениво, скучая. Их было, кажется, трое в купе. Заключенных уже отвезли. Теперь возвращались в часть.
«А.Соколаускас был призван из Вильнюса в армию, во внутренние войска МВД, в июне 1986 года. К моменту совершения преступления прослужил в подразделении восемь месяцев. По утверждениям самого Соколаускаса, у него не сложились взаимоотношения с сослуживцами, в частности, со старослужащими. Материалы предварительного следствия говорят о том, что в подразделении действительно были случаи, когда его заставляли вне очереди убирать помещение, некоторые старослужащие принуждали его к выполнению работ вместо себя. Его били. Безусловно, унижалось достоинство молодого солдата. Этому способствовала обстановка попустительства к неуставным взаимоотношениям со стороны командиров и политработников части. Следствие провело большую работу по выявлению причин преступления…»
/Слова военного прокурора Ленинградского
военного округа, полковника юстиции О.Л.
Гаврилюка из статьи Т.Зазориной «Роковой
рейс» в Ленинградской газете «Смена»
от 13.IV.88 г./
«Какое прекрасное синее небо было надо мной до армии! Какие планы я строил, и вот как все случилось. Зашли черные тучи, затмили небо, сверкнула молния, и вся моя жизнь исковеркана. Но я не сломался, нет – во мне еще мерцает огонь, который еще вспыхнет…»
/Из письма А.Соколаускаса родным, 15.III.87 г./
…Но надо было вставать. Да, в купе сидели трое. Поезд громыхал, вагон качало, за окном проносились столбы, заснеженные деревья, небо было хмуро, мелькали снежинки, и так хотелось выпрыгнуть туда, в сугробы, зарыться лицом в чистый холодный снег.
За что? Вопрос надвигался, как черная глыба, потому что самое страшное было в нем. Если бы можно было на него ответить! Жуткая бессмыслица происходящего придавливала, скрючивала, делала все невыносимым, полная беспомощность парализовала ум, волю. Он понимал, что от этого только хуже, чутье подсказывало, что его мучительный поиск ответа только распаляет их. «Интеллигент паршивый…» Услышав это впервые, он сразу почувствовал, что здесь кроется какая-то загадка – тяжелая, звериная ненависть почудилась ему в этих словах невысокого, коренастого солдата, и первой же реакцией был вопрос: почему? за что? Не было ответа, и именно потому положение казалось безвыходным. Нужно было отвечать на бесконечные придирки, нужно было сопротивляться, восстать. Но как?
Вся жизнь до армии была понятна и проста. Есть правда, есть ложь. Есть честь и подлость, добро и зло. Нужно быть мужественным и добрым. Порядочным. Люди обычно понимают правду и доброту. Да что люди – кошки, собаки и то…
В армии началось по-другому.
«Дорогие папа и мама, во время нашей встречи вы обвиняли себя, что не научили меня ябедничать. Этому не надо учить…
Может быть в том, что мне не хватало самостоятельности в некоторых эпизодах моей жизни, и есть часть той ошибки, которая обратилась в трагедию для множества людей. Да, я попал в среду подлых людей, для которых существовал волчий закон. Я пытался всеми способами вырваться из той среды, но мне не улыбалось счастье. Чаша боли и унижений все наполнялась и наполнялась, а выхода все не было. Мало с кем я мог поделиться своим горем, посоветоваться, что и как мне делать. Вы спросите, почему я не обращался к офицерам. Я шел, но как выяснилось, шел не той дорогой. Я просил, чтобы меня перевели в другую роту, но надо было не просить, а решительно прорываться вперед, сметая все на своем пути. Как видите, мне не хватало решительности…»
/Из письма Соколаускаса родным. 15.III.87 г./
Из показаний свидетеля О.Солодкова:
«…Рядовой Маджунов постоянно толкал Соколаускаса, нецензурно выражался в его адрес, обзывал его «чушкой». Физически он был сильнее Соколаускаса… Подходил к нему и без всякого повода бил его ногами…»
Из показаний свидетеля С.Евтухова:
«Когда я увидел, как солдаты караула издеваются друг над другом, то просто оцепенел. Даже среди рецидивистов и уголовников отношения более теплые, доброжелательные, чем у этих солдат… Отношения в карауле были хуже, чем между заключенными. Они относились все друг к другу, как собаки, то есть по кличкам и свистом.»
Из протокола допроса Е.Лебедева:
«…Ему /Соколаускасу/ было очень неудобно, что сослуживцы к нему так относятся, тем более, что осужденные по этому поводу подкалывали его… он в этом случае замыкался в себе и с нами не разговаривал, думал о чем-то своем».
Наличие, мягко говоря, «неуставных взаимоотношений» в деле подтверждают показания осужденных Суховского К.В. (том 5 л.д. 104-105), Ильина С.И. (том 5 л.д. 9-19), Богачева Г.В. (том 5 л.д. 99-101), Морозова И.Н. (том 7 л.д. 125-131)»
/Все показания – из статьи в газете
«Комсомольская правда» от 29 июня 1989 г.
«Так где же правда о расстрелянном карауле?»/
…Надо, надо было восстать, сразу восстать, но как? Ведь действительно первые дни службы, и он на самом деле «салага». На самом деле он ничего здесь не знает и должен учиться. Так принято: раз младший – изволь подчиняться старшим. «Демократический централизм!» – как однажды пошутил лейтенант, которому пожаловался один из «салаг». Так принято.
Но ведь… Сильный должен помогать слабому. Сильный – это значит обязательно добрый. Насилие, зло – это слабость. Знание – хорошо, невежество – плохо. Понимание, мягкость, интеллигентность – одни из лучших человеческих свойств. Честь, достоинство – это то, без чего человеку просто нельзя считаться человеком. И вдруг…
Все оказалось наоборот. Сильный не помогает – сильный всеми способами, какие только придут в голову, угнетает и унижает слабого. Это считается «воспитанием». Насилие, зло – единственное проявление силы, все остальное – слабость. Знание плохо, потому что оно отвлекает. Мягкость и так называемая «интеллигентность» – слабость, ничтожество и чистоплюйство. Чем грубее – тем лучше. Подчинение вышестоящим, угнетение нижестоящих – вот главный принцип. Остальное чепуха. Старший приказывает, младший подчиняется, выполняет. Любое сомнение – нарушение дисциплины. Честь, достоинство – выдумка, глупость. Приказ командира – закон для подчиненного. «Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак». Вот это и есть «демократический централизм». Дисциплина, на которой держится армия. Все.
А что еще? Патриотизм? Но ведь он в том и заключается, чтобы армия была сильной и дисциплинированной. То есть чем больше «демократического централизма», тем больше, значит, патриотизма. Верность народу и партии? То же самое. «Армия стоит на защите социалистических завоеваний советского народа». Все. Вопросы есть? Если есть – смотри выше, предыдущий абзац. Еще есть вопросы? Нет. Правильно. Вопросов вообще не должно быть. Приказ дается один раз. Нужно не спрашивать, а выполнять.
Да, конечно, он и раньше слышал о таком. Например, в уличных компаниях. Там тоже приказ главаря – закон. Но из такой компании можно было все-таки выйти. Или просто в нее не вступать. Здесь, в армии, выхода не было. «Почетная обязанность каждого гражданина». Попал – терпи. Выйти нельзя. И не попадать нельзя.
Началось с того, может быть, что его заставили застелить койку. Чужую. Он не должен был этого делать. Но сделал. Ему объяснили, что так положено, так делают все. Новичок – помогай старшим. Терпи. Потом велели постирать чужие носки. Он отказывался. Тут-то и начали бить. Он пытался объяснить. Бесполезно. Одногодки не поддержали его, они приняли этот закон сразу. Такого одиночества он не чувствовал никогда в жизни. Наверное, нужно было уметь скрыть свою ненависть. Не получалось. Его опять били. Он был чужой среди своих.
Мучили сны. Они прекрасны. Во сне он жил той, прошлой жизнью, где все просто и ясно. Каждое пробуждение – как несчастье. Это ловушка, западня. Выхода не было. А впереди долгие месяцы, сотни мучительных дней. Нет, выхода все же было три. Первый – бежать. Но он понимал, что это бесполезно: найдут и вернут, посадят на губу, там не только бьют, там мальчиков «опускают». Так принято. Больше всего он боялся именно этого. Страшнее унижения среди ребят не было, лучше умереть. И это был второй выход – уйти из жизни самому – застрелиться, например. Некоторые выбирали этот, второй. Но это все-таки выход слабых. Он не мог причинить такое горе матери, отцу, брату, он знал, что они любят его и не перенесут его самоубийства. Третий выход – терпеть. Но с каждым днем он все больше осознавал, что не выдержит. Либо все же в порыве покончит с собой, либо сойдет с ума. Дело было в том, что его мир рухнул. Все сместилось в сознании: он не понимал, что происходит, почему, за что. Если бы ему объяснили! Можно застилать койки, мыть пол вне очереди, стирать чужое белье – все можно. Можно не спать несколько ночей, не есть, драться до последнего «с превосходящими силами противника», мерзнуть, больным выходить на учение, терпеть любые обиды. Все можно. Если знать, ради чего. Защищая Родину, выполняя важное задание, отдавая жизнь за родных, за любимую. Спасая свое человеческое достоинство, честь.
Но тут… Никто не понимал его. С каждым днем, кажется, они все больше ненавидели его. Они опустились сами. Фактически они потеряли человеческий облик. Он видел это, и они понимали, что он видит. Этого ему простить не могли.
Выдержки из писем А.Соколаускаса, находящихся в уголовном деле.
Родителям:
…Армия хороший учитель, она не только развивает мышцы, но способствует пониманию психологии.
Все в порядке, можете спать спокойно. Ваш сын.
Письмо девушке, после карантина и присяги, на второй день после прибытия в воинскую часть:
…Вот и началась моя настоящая служба, еще неделю назад я был «салага», а сегодня стал настоящим солдатом, который может защитить не только свою Родину, но и родной дом, и тебя…
Девушке:
…Грета, я своим старанием постараюсь не испачкать имя солдата…
Другу:
…Служба нормальная, старики не очень «шумят», только иногда получаешь работу потяжелее, но нам, молодым, это положено…
Другу:
…Могу серьезно сказать, что моя военная служба окончена, т.к. собран стройотряд из 400 человек, в число которых вошел и я. Так вот, полтора года я буду иметь дело не с оружием, а со стройматериалами. Я на самом деле радуюсь, что наконец-то вырвался из этой глухой обстановки, в которой находился полгода…
Последнее письмо девушке перед отправлением в командировку, которая началась 10.02.87 г.:
…Что творится, мне неприятно об этом писать. Другие хотят отдохнуть, «заболев», и отдохнуть не физически, а морально. А мне отдохнуть не удалось…
«Для понимания особенностей данного конкретного случая необходимо хотя бы вкратце информировать вас о существе страшной трагедии, случившейся в феврале 1987 года в спецвагоне поезда, в котором военнослужащие МВД Ленинградского военного округа конвоировали заключенных. Один из военнослужащих, первогодок Артур Соколаускас, на протяжении почти двух недель пребывания в вагоне, постоянно подвергался издевательствам, унижениям со стороны своих же сослуживцев: при попустительстве прапорщика его практически не сменяли с поста, не давали спать, поджигая пальцы и ступни ног, систематически били, развлекались, засовывая его голову в унитаз. В конце концов, когда в вагоне остались одни военнослужащие, после попытки совершить коллективное изнасилование, измученный физически и морально, в состоянии физиологического аффекта, Артур взял пистолеты из незапертой тумбочки с оружием и расстрелял всех. По материалам предварительного следствия ему было предъявлено обвинение в умышленном убийстве.
Психологическая характеристика Соколаускаса, данная экспертами института им. Сербского, – дисциплинированный, впечатлительный, ранимый, повышенно социально ответственный, как раз и объясняет этот отчаянный акт защиты своего человеческого достоинства, тем более, что судя по письмам из части, этот юноша был готов к трудностям армейской службы и верил в воинское братство, товарищескую взаимовыручку. А в жизни все было далеко не так… В результате – трагедия многих людей.
Как нам представляется, этот молодой человек не преступник, а жертва тех диких отношений, сложившихся в данном случае между военнослужащими… Придя в себя после совершенного, Артур страдал и мучился от непоправимости случившегося, особенно страдал от того, что ему не верили на следствии. …В конце концов психика обвиняемого не выдержала, и он душевно заболел. Заболеванию, скорее всего, способствовало и затянувшееся девятимесячное следствие, неоднократные следственные эксперименты, изоляция от родных и близких, те условия следственного изолятора, которые сами по себе являются тяжелейшим испытанием.
Помочь Соколаускасу необходимо во имя высшей справедливости и милосердия…
Сотни писем ленинградцев, пришедших после передачи на ленинградское телевидение, свидетельствуют о той же позиции, которой придерживаемся и мы.
Нам хочется надеяться, что Артур Соколаускас вернется к нормальной человеческой жизни, что справедливость восторжествует, но по заключению военного трибунала, в случае выздоровления, он снова должен предстать перед судом, предварительно пройти вновь следственный изолятор, а следовательно нет гарантии, что надломленная психика вынесет все повторно. Мы считаем, что этот юноша уже прошел все круги ада, все искупил своими страданиями и что его надо помиловать.
Хочется надеяться, что эта чрезвычайная трагедия окажется последней в нашей армии, послужит хорошим уроком как командирам и политработникам, так и призывникам, а мы, матери и отцы, сможем спокойно провожать сыновей для исполнения своего долга при службе в армии».
Из письма делегатам XIX партконференции от
служащих НИИ Электрографии г.Вильнюса,
сослуживцев отца А.Соколаускаса. Более ста
подписей с расшифровкой фамилии, професии
и должности каждого подписчика.
…Стучали колеса, покачивался на ходу вагон, и нужно было слезать с полки. Но он не успел. Кто-то взялся за матрас, дернул, и Артур полетел вниз, едва успев схватиться за край полки, чтобы не стукнуться головой. Сильно ударился ногами о столик и нижнюю полку.
– Спишь долго, – лениво сказал Чернявый.
Молча Артур пошел умываться.
Но не успел закрыть за собой дверь туалета…
За что? За что? За что? Фашисты, сволочи, гады. Нет, это были не люди. Вонь толчка, тупые удары, возня в тесноте зловонной камеры, удушье, цепкие пальцы сзади, тяжелое сопенье, что-то горячее, проникающее внутрь его тела… Он рванулся, сильно ударившись об что-то, саданул локтем в мягкое, отпихнул еще кого-то – они не ожидали, они привыкли уже к вялости его и сами с утра были вялы, – тумбочка! – вспыхнуло вдруг в сознании четко и ясно. Тумбочка! Там! СПАСЕНИЕ! Только бы она не закрыта на ключ, только бы… Прости, Грета, простите, папа, мама, Эдвардас-брат, простите, не было другого выхода, простите все… Открыта! Рядом спит сержант, он первый… Все, все одинаковы, здесь нет людей – дьяволы, фашисты, гады, мразь, отродье! Грохот, гарь, мощь отдачи, толчками вливающая в него силу… Вот вам, вот вам, и тебе, скотина, и тебе, что, засуетились, испугались, подонки, мразь, дерьмо собачье, и ты, и ты, и ты тоже, мерзкая рожа, и ты…
И сверкала молния, и оглушительно гремел гром, и запах гари пьянил, и едкий дым щипал глаза, и было ощущение взлета, небывалого торжества, неуязвимости, вечной жизни… Но и непоправимости, невозвратимой потери. Что-то ушло навсегда. Он умер. Нет той, прежней жизни. Началась другая. Внезапно отрезвев, он огляделся. Все вокруг усеяно трупами. Не может быть. Это сон! Нет, это не сон. Неужели… Постукивают колеса, покачивается, поскрипывает вагон. Дым и гарь. Тишина. Неужели всех наповал? Да, он умеет стрелять. Облегчение небывалое, чувство силы. Но что же делать теперь? Он не готов к такому. Идти некуда. Он загнан. Теперь все против него. ВСЕ.
Мертвая тишина. Только стучат колеса и позванивают стоящие рядом стаканы. В отчаяньи он схватил один стакан, с силой бросил на пол. Из под кого-то медленно ползла широкая лужица крови – как живая.
Небо за окном хмуро по-прежнему, и мелькают снежинки. Давно ли… Прошли века. Он – один.
По счастливой случайности никто в этот вагон не зашел. Когда поезд остановился на полустанке, Соколаускас вышел в мир. Поезд, свистнув, покатил дальше, к Ленинграду.
Через некоторое время Соколаускас тоже добрался до Ленинграда. Там его опознали в автобусе. Он не сопротивлялся.
«Уважаемые тов. Соколаускасы!
Я смотрел по телевидению 25.03.88 передачу о судьбе Вашего сына. Вы можете гордиться им. Только так надо поступать с подонками, коих развелось очень много.
Конечно, цена за это слишком велика, очень жаль, что это повлияло на его психику.
Прокурор говорил, что надо было ему обращаться за помощью к начальству. Пустое дело! Честь надо защищать самому. Дворяне в вопросах чести не обращались за защитой к кому-либо, даже к царю. Сейчас, конечно, защищать честь стало труднее, дуэли не признаются. И у него был один выход: совершить правосудие, как он это понимал самому. Вот почему его поведение у всех вызывает симпатию.
Так что Вы можете гордиться своим сыном, его поступок помог привлечь внимание общественности еще к одной ненормальности нашей жизни.
С уважением, Петухов Владимир Дмитриевич.
Мой адрес: Ленинград…»
«КОРРЕСПОНДЕНТ: Но, как стало известно, прапорщик, под началом которого выполнял задачу Соколаускас, не мог не знать об отношении к нему других военнослужащих, но действенных мер по предотвращению ненормальных взаимоотношений не принимал. Знал об этих конфликтах и комсомольский секретарь подразделения…
ГАВРИЛЮК /военный прокурор Ленинградского военного округа, полковник юстиции/: Да, это было. Но, несмотря на это, преступление А.Соколаускаса не имеет оправданий. Он знал и уставы, и порядок действий в подобных случаях… Вместо того, чтобы открыто, смело заявить о хамстве и оскорблениях во весь голос, призвать к этому комсомольскую организацию и воинский коллектив подразделения, где служил, и поставить обидчиков на место, он бесчеловечно расправился с ними, совершив самое страшное преступление – он убил своих сослуживцев…»
/Из статьи Т.Зазориной «Роковой рейс» в
Ленинградской газете «Смена» от 13.IV.88 г./
«Артурас! Артурас! Парень из Литвы!
Как же так случилось? Они теперь мертвы.
Время не воротишь, не сдвинешь стрелки вспять.
Но как ты смог, Артурас, судьбу свою принять?
В мгновение вместились твои все двадцать лет
И тот вагон проклятый, и этот пистолет…
А жаль, что на прицеле не каждый кат и жлоб,
Всадить бы в самом деле, им пулю в медный лоб.
Небось бы присмирели, поджали бы хвосты!
Спасибо тебе, парень, Артурас из Литвы!
За попранные души, за попранную честь,
И хорошо, что пули в стволах каленых есть.
И те, кто нас сильнее, кто волен унижать,
Запомните: придется посеянное сжать.
Артурас! Артурас! Артурас из Литвы!
Ты помнишь шорох капель, весенний шум листвы?
Пусть память о минувшем, привет родимых мест
Умножат твои силы, снести помогут крест!»
Игорь Алексеевич Шептер, февраль 1987 г.
Написал, когда узнал о задержании Артураса
и увидел его по телевидению.
Статья из газеты «Московские новости» от 22 июля 1990 г. Автор – Геннадий Жаворонков. «СПАСИ И СОХРАНИ!» – шепчут солдатские матери, провожая своих детей в армию.
«…Комитет солдатских матерей не спешил самораспускаться. В ходе своей борьбы он узнал об одной цифре, поражающей воображение. В армии только за годы перестройки от уголовных деяний и неуставных отношений погибли 15 тысяч солдат – больше, чем за десть лет войны в Афганистане. Не выдерживая издевательств со стороны старослужащих, а порой и офицеров, восемнадцатилетние ребята кончали жизнь самоубийством. Новобранцев калечили за нежелание унижаться. Все громкие заверения генералитета покончить мигом с дедовщиной так и остались лишь громкими заверениями. Бои местного и неместного значения продолжались. Только за истекший год, по данным комитета, в армии погибли 3 900 призывников. Вот против чего вступили теперь в бой солдатские матери. Я читаю письма, присланные в комитет от солдат, солдатских матерей, и передо мной предстает то, что ни оправдать, ни объяснить невозможно.
ДОРОГИЕ СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ! Посылая своего сына в армию (хотя ему и предлагали двухгодичную отсрочку), я давала ему наказ служить честно. И он выполнил свой долг.
Уже был приказ о демобилизации, оставалось служить какие-то денечки, и он совершил преступление – выстрелил в пьяного прапорщика, который оскорблял и унижал его… Мой сын осужден на шесть лет, хотя на суде было сказано, что прапорщик сам спровоцировал подобные действия…
Мне очень хочется понять, почему, отправляя в армию своих образцовых сыновей, мы получаем инвалидов, уродов, нервнобольных и, наконец, преступников?
Галина Ананьева. Новгород. 15.05.90 г.
В КОМИТЕТ СОЛДАТСКИХ МАТЕРЕЙ. У меня есть единственный сын, ему исполнилось 18 лет, и его стали призывать в армию, но дали отсрочку, так как он учится в техникуме. Очень беспокоюсь за его судьбу. У нас в Минусинске забрали сына одной матери 22 апреля, а затем через пересылочный пункт города Красноярска отправили в стройбат города Томска, и ее сын Калитниченко уже первого мая повесился. Но его спасли и положили в городскую больницу в психотерапию. Все это произошло за восемь дней. Представляете, какой страх вызвало это у всех матерей, которых ждет подобная участь…
Светлана Ничепорюг. Минусинск. Июнь 90 г.
Невыносимо читать эти письма, но еще невыносимее знать, что это все еще продолжается. Конечно же, это началось не сегодня и даже не вчера. А тогда, когда казарменный социализм развратил общество, убил его нравственные начала. Когда слежка, доносительство, оговор стали символами преданности системе. И в мое время службы в начале 60-х годов была стариковщина, но не столь массовая и не столь озверелая…
Конечно, нельзя лечить одну армию, не оздоровляя всего общества. Но для этого необходимо распахнуть в нее двери, тщательно задраенные под предлогом секретности, чтобы в ней, как и во всем обществе, воцарилась гласность – единственный гарант от беззакония.
В ГЛАВНУЮ ВОЕННУЮ ПРОКУРАТУРУ. Мы, родители военнослужащих, призванных в декабре 1989 года и проходящих службу в 557-м военно-строительном отряде (город Ленинград), вынуждены обратиться к вам в связи с возмутительным положением в этой части…
Группа солдат и сержантов устроила дикий ГУЛАГовский террор против новобранцев… Заставляют чистить себе сапоги, подшивать воротники и гладить форму, а за отказ бьют. Бьют молотком по позвоночнику, голове, рукам, суставам рук и ног, сапогами по голове и по почкам. От удара молотком по кокарде каждый потерпевший падает как подкошенный без сознания…
Не меньшее безобразие творится в столовой, где вышеуказанная группа солдат и сержантов съедает большую часть пищи, остальным военнослужащим ничего не остается.
Группа родителей солдат 2-й роты. 8.03.90 г.(Подписи).
ДОРОГАЯ СЕСТРА. Мы были в карауле. И вдруг в караульное помещение поступает сообщение: застрелился часовой.
Первым его нашел мой друг Генка. Возле трупа лежал блокнот. До смерти испугавшись, что его и всех нас, стоявших в карауле, замордуют, потому что кого-то надо замордовать, он схватил блокнот и вырвал оттуда исписанные листки. Потом я убедил Генку вернуть их адресату. Ведь письмо начиналось: «Прощайте мама и папа…»
Застрелившийся Воскресенский хотел стать военным инженером, много читал, занимался математикой. А пришел в армию – и идеал рухнул…
…Меня и Генку и еще двоих увозят в прокуратуру, и там начинается: «Ты врешь». Мат, крик. Достают наручники, играют ими. Один вопрос повторяют пятнадцать раз подряд без пауз, чтобы задавить. Кривляются, запугивают…
Меня отпустили в два часа ночи, Генку посадили на губу якобы за нарушение устава… На самом деле это сделано для того, чтобы Генка «раскололся». Конечно, проще всего дать ход делу с резолюцией: «Дедовщина, доведение до самоубийства». И куда неприятней признать: «Несостоятельность офицеров как командиров и политработников»… Я объявил голодовку…
Надеюсь на твою помощь.
Ефрейтор Джой Курпен. Март 1989 г.
УВАЖАЕМАЯ ЭВЕЛИНА ГРИГОРЬЕВНА И СЕСТРЫ ДЖОЯ! Примите мое соболезнование по поводу безвременной кончины вашего сына Джоя. В пятницу 15 июля на утренней физзарядке с Джоем стало плохо, упал и в результате наступила смерть. По заключению врачей – ишемическая болезнь сердца… Не дождались вы четырех месяцев возвращения домой Джоя…
P.S. Подробности вам расскажут сопровождающие
гроб. С уважением Николай Григорьевич. 17.07.89 г.
Даже если смерть Джоя – случай исключительный, надо было бить тревогу. Поэтому Комитет солдатских матерей начал обследовать наполненные до предела госпитали, где месяцами лежат полуинвалиды, числящиеся «защитниками родины».
Кричат генералы с высоких трибун: «Спасите армию от клеветы в печати!» Что клевета? Самоубийства, дезертирство, антисанитария, неуставной террор? Или вши в войсках, побывавших в Средней Азии, которых обнаружили не армейские врачи, а солдатские матери?
На XXVIII съезде КПСС прозвучала критика генералитета из уст полковника А.Цалко. Генералитет он упрекал за личные самолеты, за шикарные дачи, за роскошь в быту, в то время когда семьи младшего офицерского состава годами не имеют квартир и минимальных жилищных удобств.
И что же в ответ? Упреки в каком-то личном перерожденчестве? Можно ли при подобном диалоге установить истину?
…Если дух расправы царит в самой армии, то где гарантия от того, что такая армия не будет готова для расправы с собственным народом?
Очень хорошо помню телеграмму первому Съезду Советов и Сахарову: «Просим сообщить, сколько детей членов ЦК КПСС и бывшего Президиума Верховного Совета СССР проходило службу в Афганистане. Счетной комиссии во главе с академиком Сахаровым заранее верим. Воины-«афганцы» из Белоруссии». Никто не ответил «афганцам». Даже в нашу эпоху гласности еще не принято говорить всю правду об армии. За точными сведениями о ней легче обращаться в ЦРУ.
Геннадий Жаворонков.»
Экспертизой института им. Сербского было признано, что А.Соколаускас психически здоров, преступление совершил в состоянии аффекта.
Однако один из чинов военной прокуратуры заявил близким А.Соколаускаса: «Мы никогда не согласимся с экспертизой, данной в институте им. Сербского, потому что иначе придется еще сажать людей».
Врач, обследовавший Артураса в упомянутом институте сказал так: «Он психически здоров, был в тяжелом состоянии, но у нас отдохнул. Однако поступает в распоряжение военной прокуратуры, они собираются делать следственные эксперименты, что может непредсказуемо подействовать на его психику».
Из писем А.Соколаускаса, посланных в первые месяцы после задержания:
Родным, от 15.03.87. «Я здоров и хорошо себя чувствую… Очень хорошо со мной обращалась администрация тюрьмы, все меня понимают и соболезнуют… Выбранный вами адвокат мне понравился…»
Девушке, от 10.04.87. «…Грета, поверь, я остался таким же, каким ты меня видела наяву. Только теперь я человек, прошедший огонь и воду, увидевший боль и унижения, и знающий цену радости, дружбы и любви. Да, я знаю, что ты любила и еще любишь. Но как бы ни было горько и тяжело себе признаться, я потеряю тебя надолго, а может и навсегда. Ведь сама знаешь – время безжалостно. В лучшем случае увижу родину через несколько лет, если вообще увижу… Я тебя любил, люблю и буду любить, пока бьется мое сердце. Но я тебе и полслова не скажу, если ты не дождешься меня… Прости и пойми меня. Чем дальше, тем мне тяжелее думать о потерях, которые будут, а может я и не дождусь. Хочу это письмо закончить не мрачными мыслями и поздравить тебя, хоть и с опозданием, с днем рождения.
Твой Артур».
«…Артурас Соколаускас находится в настоящее время на принудительном лечении в психиатрической больнице строгого режима системы МВД города Черняховска Калининградской области, куда он был направлен по решению Ленинградского военного суда, состоявшегося 4-6 апреля с.г. Диагноз больного: парциальный психогенный ступор по истерическому механизму. Физически он истощен, слаб. Девять месяцев, как потерял дар речи».
/Из письма делегатам XIX партконференции
от служащих НИИ Электрографии г. Вильнюса/.
«Здравствуйте, Юрий Сергеевич!
Обещала вам выслать материалы, имеющиеся у меня, о деле Артура Соколаускаса. Высылаю с некоторым опозданием. Артур сейчас в психбольнице города Черняховска. Все еще не говорит, общее состояние ухудшилось… Ленинградцы пишут и пишут письма редактору ленинградской телепередачи… Письма удивительные! Пока еще есть и у нас живые души! Вся надежда на них»…
Янкаускене Э.В., г. Вильнюс 24.06.88 /Письмо № 384/.
Вот такая история. И это не в местах заключения, а в нашей армии. Что добавить к этому? Разве то, что все мои симпатии на стороне Артура. И стрелял он не в людей, стрелял он в нечисть человеческую. Я совершенно уверен, что таких людей, как он, нужно награждать специальным орденом: «За отвагу и честь».