Почему мы так плохо живем? Почему большинство народа богатейшей по природным ресурсам страны мира из года в год влачит жалкое существование – при любых государственных системах?

Многие иностранцы русских любят. «Русская душа», загадочная русская душа, таинственная русская душа, странная («Люблю отчизну я, но странною любовью…), непонятная («Умом Россию не понять…»), широкая («И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда «черт побери все…»)… В самое последнее время, когда стало модно не прославлять, а – наоборот – всячески чернить Россию, то есть Советский Союз («империю зла»), подвергаются сомнению какие-то особенные и положительные качества русской души – уже и завоеватели татаро-монголы приплетаются сюда, и печенеги, и немцы (те, которые царствовали – Анна, Екатерина и т.д.), и варяги, что только и смогли навести хоть какой-то порядок в раздираемой междоусобицами стране. И, конечно, евреи – сионисты, масоны, «иноземцы»… Короче, мол, русской нации вообще нет, а есть непонятная смесь, главные свойства которой – глупость, лень и детски-собачья верность пустым идеалам, насильно внедренным в слаборазвитую, тупо-доверчивую русскую душу. И вообще история русского народа – это история рабства, которое после 1917-го достигло апогея.

Как ни горько признать, но отблески правды есть, наверное, во всех этих высказываниях. «Кюстиновская» пирамида, увы, реальность.

А все же нечто, присущее именно русским людям, живущим именно на этих убогих, унылых, но удивительно трогательных, милых не только русскому сердцу землях, есть.

Покосившаяся избенка,

Плач овцы, и вдали на ветру,

Машет тощим хвостом лошаденка,

Заглядевшись в неласковый пруд.

Это все, что зовем мы родиной,

Это все, отчего на ней

Пьют и плачут в одно с непогодиной,

Дожидаясь улыбчивых дней.

(С.Есенин)

Так что же все-таки? Доброта? Мистическая настроенность? Доверчивость и наивность? Устремленность духовная? Или чрезмерно затянувшаяся детскость, нежеланье взрослеть?

Может быть… А может быть и еще что-то. Может быть, жертвенность? Жертвенность и… женственность есть в чертах нашей нации.

Широчайшая палитра народных характеров – от холодных, рациональных прибалтийцев, карелов, угро-финнов, а также невозмутимых детей природы чукчей – до горячих кавказцев, узбеков, туркмен, мистически настроенных тувинцев, удэгейцев, бурятов, алтайцев… Больше сотни национальностей и народностей! И худо-бедно, однако же на протяжении столетий все уживались друг с другом. Эта широта, эта пусть порой вынужденная, но – терпимость, это постоянное общение и смешение рас, дающее порой яркие генетические всплески в отдельных выдающихся личностях (как и в признанной всем миром красоте российских женщин) – это же некая модель мира, где представители разных национальностей не воюют постоянно друг с другом, а общаются, сосуществуют, сотрудничают. Так уж сложилось исторически, что огромная российская империя объединила в себе рациональный, материалистический Запад и мистический, духовный Восток. Это гигантский полигон, модель всеобщего братства людей планеты. Именно здесь решалось, смогут ли люди жить на Земле единой дружной семьей или уничтожат в постоянных междоусобицах друг друга, а вместе с собой и всю природу планеты.

И если так, то понятно, почему силы зла постоянно испытывают Россию. Вот и в Книге рекордов Гиннеса Россия занимает первое место по числу жертв геноцида собственного народа…

Вечная двойственность России… Деспотизм, безжалостный террор с одной стороны – и постоянные стенания, вопли, весьма пассивное все же недовольство с другой… Хотя при всем при том удивительная живучесть и другого – постоянная, то затихающая, то вспыхивающая с новой силой, мужественная борьба «общинных», духовных, сочувствующих угнетаемому человеческому достоинству сил. И – умение сочувствовать, понимать боль другого.

«Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка-Русь!»

Вот и в литературе. Толстой, Достоевский, Чехов – самые «жалостливые», самые добрые, может быть, самые нравственные, духовные, самые «общинные» в мире писатели. И философы такого же плана – Соловьев, Бердяев, Федоров, Флоренский, Герцен… – тоже наши. А музыка, живопись? Но особенно все-таки – литература. Ни в одной стране, пожалуй, литература не была в такой степени жертвенной, совестливой, так мучительно и неравно противостоящей властям. Многократно ссылаемый, а потом и сожженный протопоп Аввакум, объявленный «бунтовщиком» Радищев, официально считавшийся сумасшедшим Чаадаев, приговоренный к смертной казни Достоевский, отлученный от церкви Толстой, проклятый властями и высланный из страны Солженицын. Сотни писателей, уморенных в концлагерях, расстрелянных, доведенных до самоубийства, затравленных. Мачехой для лучших своих сынов и дочерей назвал Россию поэт Максимилиан Волошин. Где, в какой стране такое было еще? «Вся русская литература возникла по недосмотру начальства» – кажется, эти слова принадлежат Салтыкову-Щедрину.

Но… Наряду с героями-защитниками, выразителями «совести и боли народной», ни в одной стране, наверное, не было столь бездарной, однако же нахрапистой, столь продажной, трусливой, подлой литературы, как определенная часть литературы нашей. Где еще могли так слащаво (и так серьезно!) восхвалять вельможных тупиц и убийц, одновременно слыша и – не желая слышать! – вопли терзаемых, убиваемых – тех, от имени которых и восхваляли?

Самодурство и мазохизм, вязкая лень и безоглядный порыв, озлобленность и безграничная доброта, покорная униженность и убежденное мессианство…

Так и кажется, что в Россию не устают посылать десант – чтоб удушить в конце концов эту «жалостливость», «общинность», доверчивость и наивность, широту и «загадочность» русской души, которая, несмотря ни на что, все еще жива…

Откуда-то извне десант, что ли? Звездные, что ли, пришельцы? Серые карлики. Об этом, кстати, и повесть последняя моя – «Карлики».

А все-таки русских любят. В какой-то степени и сейчас. Несмотря ни на что.

И стоило только затеять нашим правителям «перестройку», как весь мир тотчас со вниманием и сочувствием повернулся к нам. А Горбачев стал самым популярным политическим деятелем.

И при всем нашем «ненавязчивом» сервисе, бытовой неустроенности, бестолковости, засилье тупого бюрократического начальства, иностранцы любят у нас бывать. И бывали бы еще больше, гораздо больше, если бы не гонор, невежество, подозрительность, беспардонное хамство, некомпетентность тысячи тысяч наших чиновников, этих многочисленных «серых карликов», словно поставивших своей целью создать в «загадочной» стране совершенно невыносимую атмосферу.

– Что же вам нравится у нас? – не раз спрашивал я у гостей из разных стран мира.

– Понимаете, ни у кого в мире, кроме вас, нет такой открытой души, – приблизительно так отвечали многие. – В Европе, например, просто немыслимо, чтобы один человек вот так, ни с того, ни с сего открывал вдруг душу другому. И бескорыстно! – вот что непостижимо. У вас сочувствовать умеют чужому человеку, понимаете? У вас улыбки хоть и редкие, но искренние, сердечные. А у нас они сплошь да рядом приклеенные. Чтоб показать: все, мол, в полном порядке, о-кей, я молодец, а потому и дела у меня всегда в ажуре. Хотя на самом деле это далеко не всегда так.

Не берусь судить. Думаю даже, что мнение это на сегодняшний день очень поверхностно. Потому что именно доверчивость, именно умение и желание сочувствовать другому искореняли в нас в течение последних семидесяти с лишним лет Советской власти особенно упорно, дьявольски, силами невиданного в истории репрессивного аппарата. Уникальный символ – Павлик Морозов – родился у нас. Это вам не синьор Монтанелли, мучительно переживающий свой вынужденный поступок. Но… Некий серьезнейший смысл в его поступке ведь есть! Ведь еще Христос сказал: «И враги человеку домашние его» («От Матф.» 10-36). Почему? А потому, что древние «домостроевские» устои тормозили человеческую личность на святом ее пути к самому Христу – к свободе. Ведь отец Павлика Морозова был кулак, эксплуататор народа, а значит и на самом деле враг Павлика. Идейный враг. А ведь борьба идей шла всерьез – не на жизнь, а на смерть. Ведь Российская империя – самодержавная, царская – держалась силой. А идея, провозглашенная коммунистами, должна была объединить ее добровольно, без унижения властью, на основании общей задачи – создания справедливого, многонационального общества, без эксплуатации человека человеком, где человек человеку «друг, товарищ и брат». Это сейчас новые хозяева смеются над тем лозунгом. Он кажется им наивным, глупым, абсолютно нереальным. А зря. Иного пути у человечества все равно нет. Иной путь – терроризм и война. Теперь термоядерная.

Другое дело, что большевики во главе с Лениным в решающий момент, когда стало трудно, фактически предали социалистические идеи всемирного братства, взяв на вооружение абсолютное «единоначалие» и жестокий террор. Тонкое это дело! Нельзя, идя к цели, пользоваться средствами, противоречащими этой цели, нельзя терять из виду желаемую вершину. А большевики потеряли. Но нельзя забывать, что первым был, все-таки, Белый террор, и только в ответ на него – Красный.

Очевидно теперь, что при всех несомненных все-таки достижениях советского строя, их средства в значительной степени перечеркнули их цель. Увы.

И все же нечто такое, о чем говорят иностранные гости, в нас действительно есть. Не выбили до конца. И так хочется в мучительной тоске повторять: «Ты проснешься ль, исполненный сил?… Иль… духовно навеки почил?» «Вынесет все – и широкую, ясную, грудью дорогу проложит…»? «Россия вспрянет ото сна»?

Вот и в книге Кюстина «Россия в 1839» такие строчки: «Долго ли будет провидение держать под гнетом этот народ, цвет человеческой расы? Когда пробьет для него час освобождения, больше того – час торжества? Кто знает? Кто возьмется ответить на этот вопрос?» (Маркиз Астольф де Кюстин «Николаевская Россия» М. Изд. Политической литературы, 1990, стр. 275).

И как же пришлось мне ощутить те же самые чувства после выхода моей «Пирамиды», читая взволнованные, искренние письма и… видя совершенно противоречащее им глухое молчание официальной прессы и странное поведение коллег и сослуживцев, похожее если не на предательство и трусость, то на что? Искренние, честные, исповедальные письма были все с обратными адресами как знаками абсолютного доверия. Звонки. Визиты домой… Да-да, были «ходоки» из разных мест необъятной Родины. Возвращаюсь домой откуда-то – стоят на лестнице, ждут. Или звонят в дверь, когда я дома.

– Я приехал (приехала) из… (назывался город). Вот, почитайте, пожалуйста, я потом позвоню, и если вы захотите со мной встретиться, я приду опять.

Я читал. Как правило, это жалоба, описание такого беспредела – за одно разглашение которого могли посадить в «психушку» (хотя через два года уже печатали в прессе). Человек приходил снова: «Помогите хоть советом, хоть чем…» Я только и мог – советом…

Иногда бывали заявления и такие:

– Скажите, что мы должны делать. Ведь ждать нельзя. Родина гибнет. Я не один, нас целая группа, мы ничего не боимся, устали ждать. Что делать, скажите!

Не мог же я советовать им поднять восстание. Не готов к нему наш народ, увы.

…Да, теперь все чаще и чаще мы оглядываемся не только назад, но и вокруг. В недоумении и печали спрашиваем себя: почему же так плохо живем?

А и правда, почему же это, а?