Да, казалось бы, мне, писателю, нужно только радоваться столь громкому читательскому резонансу. Я и радовался. Я понимал, конечно, что далеко не все правильно прочитали и приняли повесть, но ведь много, очень много таких, которые ПОНЯЛИ. К тому же ведь далеко не каждый из тех, кого взволновала повесть в журнале, тотчас садится за письмо ее автору, а значит, моих единомышленников много, очень много. Души людей, в которых не погасло, не задушено материальным духовное начало, я представлял себе в виде этаких огоньков во мраке бездуховности на просторах моей страны – они светились везде, они вселяли надежду. Этакое тайное, необъявленное, но крепкое братство близких по духу – тех, с кого начнется и кем поддержано будет грядущее возрождение Родины. Хранители святого огня…

Да, помочь надо было. Некоторым – немедленно. Но – как? Пресса о «Пирамиде» молчала, резонанс был исключительно читательский, никакого практического резонанса не наблюдалось. Наоборот. Дружное молчание прессы было странным и навевало невеселые размышления… Помочь можно было бы, если бы мой голос приобрел вес в официальном, так сказать, исчислении. Этого я и ждал. Столь бурная читательская реакция неминуемо должна была дать и официальный всплеск – в газетах, журналах, на телевидении, – тем более, что время-то какое: гласность! Если в «Высшей мере» была затронута проблема серьезная, то уж в «Пирамиде» – тем более. Если по выходе сборника с «Высшей мерой» я получил лишь несколько писем, то тут был обвал, цунами. Ей-богу я не ожидал столь бурной и столь благожелательной читательской реакции. Но…

Пресса молчала.

Промелькнула маленькая рецензия-колонка в газете «Известия» в первых числах сентября – тотчас по выходе журнала со второй половиной.

И все.

А письма все шли и шли. С почты мне звонили, чтобы я сам приходил за пакетами, которые устали пересылать из редакции журнала.