Есть на земле победный народ, всеведомый свету,
Там, где шар земной выгибается к северным звездам:
Крепкий народ, привычный к труду и в зное и в стуже,
Праздную жизнь всегда почитавший низким позором,
Здешних мест исконный жилец, под своим небосводом
С тех обитающий пор, как Демогоргоново чрево
Ныне сущий мир извергло в просторы Вселенной.
Римское имя для них — «германцы» (по-гречески это
Значит «братья»,[499] затем что живут они истинно братски):
10 Имя, которым досель гордятся знатные немцы.
Мощное тело у них и подстать ему ноги и руки, —
Щедрой природа была, наградив их возвышенным ростом,
Крепкие члены им дав и молочно-белые шеи,
Огненный зрак и огненный взор и огнистые кудри.
Стройно они сложены, ни больше, ни меньше, чем нужно,
Голос и жест легко изъявляют любые их мысли.
Голос — зычный, мужской, самим звучанием грубым
Знак подающий, что в этой груди — дух буйного Марса.
Все они любят бродить по лесам, звериную ловлю,
20 Конскую скачку, и этим себе добывают прожиток;
Или же Вакховы лозы взвивают на голые колья,
Или же плуг четверней взрывает им тучные пашни.
Но и не только в родных краях они провождают
Юность: нередко их путь ведет к ученой Минерве
Или в большие моря на судах, в быстропарусном беге
Разный товар из разных краев везущих в отчизну.
Здесь не во грех и разбой, когда разгораются войны
И за добычею рвется душа, обуянная Марсом;
Здесь и придворная служба в чести, в четырех королевствах[500]
30 По четырем сторонам, меж которых тевтонские земли.
Любят они[501] по Герцинским горам, поросшим лесами,
На кабанов выходить клыкастых, и любят оленей
Быстрых разить на бегу и медведей вздымать из берлоги,
Любят стремить боевых соколов в высокое небо,
Чтобы дичину когтить, пуская по ветру перья,
И оттого-то для них ничто — любая опасность,
И не страшна им смерть, не страшно кровопролитье —
Ради отчизны и ради друзей отрадно им биться,
Любо им боя искать, когда завидят неправду.
40 Каждый верность хранит, и надежно твердое сердце,
К вере святой прилежит и чтит всевышнюю силу,
Истину, правду и честь — что в мыслях его, то и в слове,
А от цветистой лжи он и мысль и язык отвращает.