— I —

Энтони Келлер, побледнев от потрясения, вышел, спотыкаясь, в прихожую и беззвучно закрыл за собой дверь в кабинет. Всего полчаса назад он вошел туда с Билли Уолкером, а теперь Уолкер никогда не покинет ее, если только его оттуда не вынесут.

Келлер достал карманные часы и снова убрал, так и не взглянув на них. Опустившись в кресло, он постарался унять дрожь в ногах и что-нибудь придумать. Настенные часы за закрытой дверью пробили девять. У него было десять часов; десять часов до того, как женщина, прислуживающая в его небольшом доме, выйдет утром на работу.

Десять часов! Мысли его не слушались. Нужно еще столько сделать, о стольком позаботиться. Боже! Если бы только он мог вернуть последние десять минут и прожить их по-другому. Если бы только Уолкер случайно не обмолвился о том, что не планировал сегодня приходить и что никто не знает, где он.

Он направился в дальнюю комнату, подошел к серванту и залпом выпил полбокала чистого виски. Ему показалось очевидным, что здесь все должно выглядеть обыденно. Гравюры на стенах, книга, оставленная им на столе корешком вверх — он отложил ее, чтобы пойти открыть постучавшему в дверь Уолкеру. Он до сих пор слышал стук в дверь, и…

Пустой бокал разбился у него в руке, и он простонал от резкой боли. В дверь снова постучали. Келлер на мгновение замер, дрожа мелкой дрожью, после чего вытер выступившую на ладони кровь, швырнул осколки в сторону и остановился в нерешительности. Вновь раздался стук, настолько громкий и настойчивый, что на одну лишь чудовищную секунду ему показалось, что звук может разбудить существо в соседней комнате. Наконец Келлер приблизился к двери и открыл. В прихожую зашел невысокий крепкий мужчина и шумно поздоровался.

— Я уж было подумал, что ты умер, — беззаботно произнес он. — Ну здравствуй!

— Порезался осколком стекла, — ответил ему Келлер сдавленным голосом.

— Погляди-ка, нужно перевязать, — сказал ему друг. — Есть чистый носовой платок?

Он направился в сторону двери и только собрался повернуть ручку, когда Келлер набросился на него и оттащил в сторону.

— Не там, — прохрипел он, — не там.

— Да в чем дело, черт возьми? — поинтересовался гость, глядя на него в изумлении.

К Келлеру вернулся голос.

— Там кое-кто есть, — произнес он. — Там кое-кто есть. Пойдем.

Он отвел гостя в дальнюю комнату и, сам не свой, жестом пригласил его сесть.

— Спасибо, не стоит, — сухо отказался тот. — Я просто зашел выкурить с тобой трубку. Не знал, что у тебя гость. Так или иначе, не съем же я его. Доброй ночи!

Келлер стоял, не сводя с него глаз. Его друг уставился на него в ответ, затем в его взгляде мелькнул огонек, и он лукаво улыбнулся.

— Да кто у тебя там? — спросил он, указывая большим пальцем на кабинет.

Келлер попятился.

— Ничего, — пробормотал он, — н-ничего…

— О, я, кажется, понял! — воскликнул тот. — Ну ладно. Не волнуйся, я нем как рыба. С вами, тихонями, вечно так. Ну, бывай.

Друг, посмеиваясь, в шутку толкнул Келлера локтем в бок и ушел. Тот проследил за ним, задержав дыхание, до калитки, после чего тихо закрыл дверь, запер ее на засов и вернулся в дальнюю комнату.

Он успокоил нервы, выпив еще виски, и постарался собраться с силами и приступить к выполнению стоящей перед ним задачи. Следовало побороть страх и раскаяние, преодолеть чувство ужаса, которое вызывало содержимое той комнаты, и спрятать его туда, где никто никогда не найдет. Он, Энтони Келлер, обыкновенный тихий гражданин, должен это сделать.

Ходики в соседней комнате пробили десять. Осталось девять часов. Тихо ступая, Келлер вышел через заднюю дверь, открыл ключом сарай для велосипедов и заглянул внутрь. Места хватит.

Оставив дверь сарая открытой, он вернулся к двери кабинета. Дважды он нажимал на ручку — и снова осторожно отпускал ее. А вдруг он посмотрит на Уолкера, а Уолкер повернет голову и взглянет на него в ответ? Внезапно решившись, он дернул ручку и распахнул дверь настежь.

Билли лежал тихо — молчаливый, спокойный и довольно жалкий. Страх Келлера прошел, и его сменила зависть. В конце концов, Уолкеру досталась лучшая участь: ему не была уготована жизнь, полная ужаса; не грозило бесплодное отчаяние и страх перед неизвестностью. Взглянув на его бледное лицо и размозженную голову, Келлер задумался о годах, которые ждали его впереди. А что, если не годы, а недели? Он сделал глубокий вдох, вернулся к необходимости действовать, взял Билли за плечи и потащил его, волоча ногами по земле, в сарай.

Он запер дверь и положил ключ в карман. Затем набрал в ведро воды из крана в столовой и нашел несколько полотенец. Рана на ладони все еще кровоточила, но он смотрел на нее с каким-то лукавым чувством удовлетворения. Это многое объяснит.

Келлер трудился долго, но в конце концов закончил. Он сел и задумался, а затем стал искать по комнате случайную улику, которая могла стать его погибелью.

Была уже почти полночь. Если он не хотел привлечь внимание проходящего мимо констебля, требовалось погасить или убавить свет. Он быстро выключил лампу и, дрожа от нетерпения, поднялся к себе в комнату.

О сне не могло быть и речи. Он потушил свет и, опустившись в кресло, стал ждать утра. Выпрямив спину и обхватив руками подлокотники, он напряженно сидел и прислушивался. Тихий дом полнился слабыми звуками, странными скрипами и едва заметными шорохами. Но что, если по дому бродит внезапно освободившийся дух Уолкера?

Келлер встал и зашагал по комнате, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Он мог поклясться, что с той стороны двери что-то скребется, а один раз он резко обернулся, когда ему показалось, что ручку кто-то нажал. Шли часы, а Келлер то садился, то вновь вставал и начинал ходить по комнате, пока вдали петух наконец не почувствовал приближение рассвета и чуть позже его крик, привычный слуху, не возвестил о начале дня.

— II —

При ярком дневном свете к Келлеру вернулось мужество, и, выбросив из головы все остальное, он думал только о том, как избежать последствий своего преступления. Он осмотрел каждый уголок в комнате и прихожей. Затем направился в сад и, обойдя сарай, убедился, что в нем нет ни одной щели или дыры, которая могла бы выдать его тайну. Он прошел по саду и огляделся. Ближайший дом находился метрах в тридцати от него, а часть сада загораживали деревья. На углу участка он выкопает неглубокую яму, а поверх нее постепенно выложит рокарий из кирпичей, камней и земли. Он начнет это дело не торопясь, и с каждым днем ему будет становиться все спокойнее. В рокарии чувствовалась солидность и постоянство, которых не могло дать ничто другое.

К моменту, когда приехала поденщица, он уже вернулся в дом и в нескольких словах рассказал ей о произошедшем накануне случае с бокалом.

— Я прибрал за… за собой, как мог, — подытожил он.

Миссис Хау кивнула.

— Я еще разок там пройдусь, пока вы будете завтракать, — заметила она. — Повезло вам, сэр, что вы не из этих, которые норовят при виде крови грохнуться в обморок.

Она принесла кофе и жареный бекон в маленькую столовую, и Келлер, делая глоток из чашки и заставляя себя немного поесть, слышал, как она принялась прибираться в кабинете. Наконец он отодвинул тарелку и, набив трубку табаком, который совершенно потерял для него аромат, сел в кресло и задумчиво закурил.

Ход его мыслей прервала миссис Хау. Она стояла в дверях в ожидании ответа на вопрос, который настолько ошеломил его, что он на мгновение потерял дар речи.

— А? — наконец произнес он.

— Ключ от сарая, — повторила женщина, удивленно глядя на него. — Вы взяли у меня пару тряпок, когда мыли велосипед.

Келлер принялся проверять карманы и судорожно думать.

— Хм, — выдал наконец Келлер, — кажется, я его где-то оставил. Сейчас поищу.

Миссис Хау кивнула.

— Что-то вы неважно выглядите, — обеспокоенно заметила она. — Похоже, вы поранились сильнее, чем думали.

Келлер натянуто улыбнулся и покачал головой, после чего служанка вышла, а он опустился обратно в кресло, пытаясь унять дрожь в ногах.

Долгое время он сидел, не двигаясь, и рассеянно слушал, как миссис Хау суетится, хлопоча по дому. Он понял, что она моет ступеньки у задней двери, после чего раздался тихий мелодичный звук, на который он не сразу обратил внимания. Звук смутно напоминал бряцанье ключей. Ключи!

Он вскочил с кресла и ринулся к двери, словно сумасшедший. Миссис Хау держала в руках связку ключей, один из которых уже вставила в замок сарая и как раз собиралась провернуть.

— Стойте! — жутким голосом крикнул ей Келлер. — СТОЙТЕ!

Он вырвал у нее ключи и, швырнув их в сторону, тупо уставился на нее. Ужас в ее глазах привел его в чувство.

— Замок заело, — пробормотал он, — замок заело. Простите. Я не хотел на вас кричать. Всю ночь не спал. Это нервное — нервное расстройство.

Лицо женщины прояснилось, и взгляд ее смягчился.

— Я утром сразу поняла, что вы сам не свой, — воскликнула она.

Служанка вернулась в дом, но ему показалось, что во взоре ее мелькнуло любопытство, когда она обернулась ему вслед. Она снова приступила к работе, но вела себя сдержанно и, когда они два или три раза встретились глазами, в смятении опускала ресницы. Наконец Келлер сообразил, что все утро ведет себя крайне необычно. Он без конца входил и выходил из дома, а в саду околачивался возле сарая.

К обеду Келлер уже успел вновь овладеть собой. Он открыл бутылку пива и, то и дело нахваливая приготовленные миссис Хау ребрышки на гриле, заговорил о ее муже и его поисках работы, что было единственным занятием мистера Хау с момента свадьбы вот уже десять лет. Взгляд служанки больше не таил в себе ужаса, но затаенный страх то и дело мелькал в ее глазах, и из-за стола она вышла с явным облегчением.

Некоторое время после обеда Келлер оставался в столовой, что само по себе было необычно. Два или три раза он порывался немного прогуляться для вида, но сарай удерживал его: Келлер не смел оставить его без охраны. С большим усилием он набрался-таки решимости и отправился на задворки сада, чтобы приступить к своему ужасному делу.

Он копал небрежно, стараясь, чтобы яма не принимала форму, которая могла бы вызвать подозрение у случайного посетителя. Земля была мягкой, и, несмотря на свою раненую руку, он довольно успешно справлялся с задачей. Тем не менее он часто прерывался, чтобы прислушаться или отойти в сторону с целью целиком увидеть сарай.

Сделав короткий перерыв на чай, он продолжил работу, пока в семь часов его не позвали на скромный ужин. Ручной труд пошел ему на пользу, и выглядел он почти как прежде. Он вскользь упомянул миссис Хау о своей дневной работе и поинтересовался, где можно приобрести лучшие растения для рокария.

После того как она прибрала со стола и ушла домой, Келлера снова охватил страх. Дом стал казаться ему жутким, а сарай — местом невыразимого ужаса. А что, если у него сдадут нервы и он так и не сможет его открыть! Целый час длились затянувшиеся сумерки, и он беспокойно ходил из стороны в сторону в ожидании темноты.

Наконец стемнело, и Келлер, борясь со своими страхами и приступами тошноты, подкатил садовую бочку к сараю и достал из кармана ключи. Подойдя к передней калитке, он посмотрел в обе стороны пустынной дороги. Затем вернулся к двери сарая, вставил ключ в замок и открыл ее. Включив фонарик, он замер, глядя на то, что положил в сарай прошлой ночью.

Вздрагивая от малейшего шума, он ухватил обитателя сарая за плечи и, вытащив его наружу, попытался поднять и засунуть в бочку. В конце концов ему это удалось, и бочка покачнулась от тяжести помещенного в нее неподвижного тела. Келлер осторожно взялся за ручки и медленно отнес смотрящего на него снизу вверх Билли в место, которое он для него приготовил.

Он долгое время не прекращал работу. Лишь после того как земля сформировалась в высокий круглый курган, а десяток-другой камней образовали первые зачатки рокария, он медленно вышел из сада, запер сарай и вернулся в дом.

Избавление от тела принесло ему определенное облегчение. Он будет жить, у него будет время раскаяться и, быть может, забыть. Он умылся на кухне, а затем, опасаясь теней наверху, задернул тяжелые непросвечивающие шторы в столовой и устроился в мягком кресле. Он пил до тех пор, пока его чувства не утихли, нервы не успокоились, ноющие конечности не расслабились, и только тогда он провалился в тяжелый сон.

— III —

Он проснулся в шесть; шатаясь, встал, отдернул шторы и выключил свет. Затем он поднялся в спальню и, разобрав постель, отправился в ванную. Холодная вода и бритье, а также смена белья пошли ему на пользу. Он открыл двери и окна, впуская потоки чистого свежего воздуха в дом. Дом, в котором ему предстояло жить и впредь, потому что он никогда не осмелится покинуть его. Другие люди могут не разделить его пристрастия к рокариям.

Для бдительной миссис Хау он, казалось, снова почти стал самим собой. Нашелся и ключ от сарая, и он с улыбкой вручил ей ее «драгоценные тряпочки». Затем он уехал на велосипеде к ближайшему в округе садовнику, чтобы заказать каменные плиты и растения.

Дни шли, и он работал в саду все более спокойно и неторопливо, а рокарий становился все больше и больше. С каждым новым камнем и растением, казалось, усиливалось чувство защищенности Келлера. Он хорошо ел и, к своему удивлению, хорошо спал, но каждое утро открывал глаза несчастным человеком.

Сад больше не был местом для тихого отдыха; дом, часть его наследия, еще год назад восхищал его, но теперь стал тюрьмой, в которой он должен отбывать пожизненное заключение. Он не смел ни продать этот дом, ни пустить туда арендаторов; новые жильцы могли решить переделать сад — и начать копать. С того самого злополучного вечера он не открыл ни одной газеты, боясь прочесть об исчезновении Билли Уолкера, и за все это время он ни разу не говорил с кем-либо из друзей.

Уолкер вел себя очень тихо: ни теней в доме, ни загадочных звуков, ни смутных очертаний в саду по ночам. Память — единственное, что мучило Келлера, и ее одной было достаточно.

И тогда ему приснился сон. Сон сумбурный и гротескный, как и большинство снов. Ему снилось, что он стоит в сумерках у рокария и вдруг ему кажется, что один из камней шевельнулся, а следом и другие. Большая плита сползла с вершины вниз, и стало очевидно, что всю эту груду земли и камня сотрясает какая-то внутренняя сила. Что-то пыталось выбраться наружу. И тут Келлер вспомнил, что там похоронили его самого и он никак не может стоять снаружи. Он должен вернуться. Билли Уолкер поместил его туда, и по какой-то неизвестной причине он боялся Уолкера. Он взял инструменты и принялся за работу. Она казалась долгой и утомительной, да еще усложнялась тем, что ему ни в коем случае нельзя было шуметь. Келлер копал и копал, но могила словно куда-то исчезла. И вдруг что-то схватило его и потянуло вниз. Вниз. Он не мог ни пошевелиться, ни закричать.

Он проснулся от собственного вопля и несколько минут лежал, не в силах унять дрожь. Слава богу, что это всего лишь сон. Комнату заливал солнечный свет, и он слышал, как внизу ходит миссис Хау. Жизнь была хороша и, возможно, еще что-то сулила ему.

Он лежал неподвижно в течение десяти минут и уже собирался подняться, когда услышал, как миссис Хау бежит наверх. Он почувствовал, что случилось неладное, прежде, чем она заколотила изо всех сил в дверь.

— Мистер Келлер! Мистер Келлер!

— Что такое? — глухо произнес он.

— Ваша рокалия! — воскликнула служанка. — Ваша прекрасная рокалия! Она пропала!

— Пропал? — вскрикнул от удивления Келлер, выпрыгнув из кровати и снимая свой халат с крючка на двери.

— Разобрана по кускам, — сказала миссис Хау, когда он открыл дверь. — Видели бы вы этот беспорядок! По всему саду разбросали, совсем уже, что ли, с ума посходили?

Он машинально сунул ноги в тапочки и сошел вниз. Выбежав в сад, он махнул женщине рукой и замер, глядя на руины рокария. И правда, везде были разбросаны камни и куски земли, но самое важное место осталось нетронутым. Кто же мог такое сделать? И, главное, зачем?

Он вспомнил о своем сне, и его тут же осенило. Не нужны были даже ноющие во всем теле мышцы в качестве напоминания. Как, впрочем, и подвиги юности, когда он еще ходил во сне. Он уже знал, кто виноват.

— Мне позвонить в полицию? — послышался голос миссис Хау.

Келлер повернулся к ней с каменным лицом.

— Нет, — медленно произнес он. — Я… Я сам с ними поговорю.

Он взял в руки лопату и приступил к восстановлению рокария. Поработав час, он пошел переодеться к завтраку. Весь остаток дня он провел за медленной и упорной работой, и к вечеру большая часть повреждений была восстановлена. Тогда он вернулся в дом, чтобы встретить долгую ночь.

Сон, лучший друг человека, стал его неумолимым врагом. Он сварил себе на газовой плите кофе и стал бороться с сонливостью, выпивая одну кружку за другой. Он читал, курил, ходил по комнате. Обрывки сна, который он успел забыть, воскресли в памяти и не собирались никуда пропадать. И все это время в глубине его сознания сохранялась уверенность в том, что он обречен.

У него оставалась только одна надежда. Он должен был на время уехать. Достаточно далеко, чтобы возвращение домой во сне стало невозможным. Есть шанс, что смена обстановки придаст ему сил и поправит расшатанные нервы. После этого можно будет сдать дом на время при условии, что сад останется таким как есть. Только так — и не иначе.

С первыми лучами солнца он вышел в сад и закончил работу. Затем вернулся в дом к завтраку, намереваясь объявить миссис Хау, что ему придется срочно уехать. Бледность его осунувшегося лица убедительно подтверждали его рассказы о расстройстве нервов и бессоннице.

— Все будет хорошо, — заверила она его. — Я попрошу, чтобы полицейские по ночам присматривали за домом. Я как раз вчера рассказала одному про хулиганов, что рокалию порушили. Пусть только попробуют вернуться, тут же их и сцапают!

Келлер дрогнул, но не подал виду. Он поднялся в спальню и собрал сумку, а уже два часа спустя ехал на поезде в Эксетер, где намеревался остановиться на ночь. Ну а потом, наверное, он отправится в Корнуолл.

Он снял комнату в гостинице и вышел на прогулку, чтобы скоротать время до обеда. Люди на улицах казались такими счастливыми, даже самые бедные! Все они были свободными и уверенными в завтрашнем дне. Они могли есть, спать и наслаждаться бесчисленными мелочами, из которых состояла жизнь. О борьбе, убийстве, о внезапной кончине они даже не задумывались.

Свет и суета столовой немного успокоили его. После одиноких ночей было приятно знать, что вокруг есть люди, что дом будет полон ими, пока он спит. Он чувствовал, что начинает новую жизнь. В будущем он станет жить там, где многолюдно.

Когда он поднялся к себе, было уже поздно, но он еще несколько минут лежал без сна. Снизу доносился едва слышный шум, и звуки чьих-то шагов в соседней комнате давали ему ощущение безопасности. Со вздохом облегчения он заснул.

Его разбудил стук; стук раздался прямо над изголовьем его кровати и тут же стих, едва он успел стряхнуть с себя сон. Он испуганно огляделся, после чего зажег свечу, лег и прислушался. Стук не повторился. Ему снился сон, но он не мог вспомнить о чем. Сон был неприятным, но весьма смутным. Да не просто неприятным — страшным. Кто-то на него кричал. Кричал!

Он со стоном упал на постель. Слабые надежды вчерашнего вечера увядали в нем. Это кричал он сам, а странный шум был голосом постояльца из соседней комнаты. Что же тот ему сказал? И что он успел услышать?

Он больше не мог уснуть. Где-то внизу раздался мерный стук настенных часов, и Келлер ворочался в постели, гадая, сколько ему еще осталось.

Наконец рассвело, и он спустился к завтраку. В этот ранний час были заняты только два столика, за одним из которых сидел дружелюбный на вид старик и с любопытством посматривал на него, отвлекаясь от приема пищи. Наконец их взгляды встретились, и старик заговорил.

— Вам лучше? — спросил он.

Губы Келлера задрожали, и он постарался улыбнуться.

— Я уж терпел, сколько мог, — продолжил тот, — а потом стал стучать. Мне показалось, что вы, быть может, в бреду. Одни и те же слова снова и снова; кажется, «убили» и «волки», «убили» и «волки». Должно быть, вы их повторили раз сто.

Келлер допил свой кофе, закурил сигарету и вернулся в комнату для отдыха. Он сделал ставку на свободу и проиграл. Узнав обратное расписание поездов, он попросил счет.

— IV —

Он вернулся в тихий дом, и в угасающем свете летнего вечера казалось, что он погрузился в величественное безмолвие. Атмосфера ужаса исчезла, и осталось лишь ощущение незыблемого покоя. Весь страх покинул его, а вместе с ним ушли боль и раскаяние. Спокойный и безмятежный, он вошел в роковую комнату и, открыв окно, сел рядом, наблюдая за чередой сотканных из полутеней картин, из которых состояла его жизнь. Что-то в ней казалось лучше, что-то хуже, но в целом это была самая обычная жизнь, пока судьба навеки не связала ее с Билли Уолкером. И теперь Келлер — живой человек, соединенный с мертвецом столь тесными узами, что ничто уже не в силах их разорвать.

Стемнело, он зажег свет и взял с полки томик стихов. Никогда прежде он не читал с таким проникновением и благодарностью. Каким-то странным образом все его чувства будто обострились и стали утонченными.

Он читал в течение часа, а затем, вернув книгу на место, медленно поднялся в спальню. Долгое время он лежал в постели, размышляя и пытаясь объяснить себе то спокойствие и безразличие, которые овладели им, но, так и не решив эту задачу, заснул.

Некоторое время ему снились сны, но приятные, счастливые. Ему казалось, что его переполняло такое чувство удовлетворения, какого он никогда раньше не знал и которое не покидало его даже тогда, когда эти сны исчезали и он снова оказывался в прежнем теле.

Однако в этот раз все было иначе. Он снова копал, но теперь уже не в состоянии исступления или ужаса.

Он копал, потому что что-то подсказывало ему, что копать — это его долг и, только копая, он сможет искупить свою вину. Его ничуть не удивило, что рядом с ним стоит Уолкер и наблюдает за ним. Не тот Уолкер, которого он знал, не окровавленный и разлагающийся Уолкер, а величественный и благородный. И на его лице было такое выражение понимания, что Келлер едва мог сдержать слезы.

Он продолжал копать с чувством товарищества, прежде ему неведомым. И вдруг без всякого предупреждения в темноте вспыхнуло солнце и свет ударил ему прямо в лицо. Это было невыносимо, и он вскрикнул, выронил из рук лопату и закрыл лицо ладонями. Свет погас, и из темноты донесся чей-то голос.

Он медленно открыл глаза и увидел в метре от себя очертания чьей-то фигуры.

— Надеюсь, я вас не напугал, сэр, — произнес голос. — Я заходил к вам несколько раз, а потом вдруг догадался, что вы делаете это во сне.

— Во сне, — повторил Келлер. — Да.

— Ну и наворотили же вы тут, — сказал констебль и добродушно усмехнулся. — Боже! Поверить только, что вы каждый день собирали его, а затем каждую ночь разбирали. Да я вам, собственно, кричал, только вы не проснулись.

Он включил фонарик, которым уже успел ослепить Келлера, и осмотрел перекопанный сад. Келлер встал рядом и замер — в ожидании.

— Как после землетрясения, — пробормотал констебль.

Он замолчал, и свет фонарика остановился на одном конкретном месте. Затем полицейский наклонился, поскреб пальцами землю и за что-то потянул. В тот же миг он резко выпрямился и направил луч света на Келлера, сунув свободную руку в карман. Он заговорил с ним холодным официальным тоном.

— Вы готовы проследовать в участок? — спросил констебль.

Келлер сделал шаг ему навстречу, подняв обе руки.

— Я готов, — тихо ответил он. — Слава богу!