Алан Лилльский сделал для распространения шартрских идей и шартрского стиля больше, чем даже Бернард Сильвестр. «Плач Природы», написанный в 1170-х годах, в форме философско-аллегорическо-дидактического прозиметра, наряду со следующей за ним поэмой «Антиклавдиан» (после 1180 г.), — важнейшее литературное произведение этого плодовитого поэта, богослова и проповедника. Насчитывается более 130 его рукописей, что говорит об огромном успехе и влиянии. Список сумм, проповедей, трактатов, посланий, стихов Алана обширен, но, как часто бывает с такими крупными мыслителями, атрибуция не всегда надежна ([Renaud de Lage. 19-34, Sheridan. Introduction H Alan of Lille 1980. 11-31; Alain de Lille 1965]). О нем известно мало, хотя прожил он долгую для своего времени жизнь (ок. 1120-ок. 1202). В молодости, возможно, он учился у Жильбера Порретанского, преподавал в Париже, проповедовал против еретиков, а дни свои окончил в великом цистерцианском аббатстве Сито в Бургундии. Предполагают, что он входил в круг ученых клириков знаменитого архиепископа Фомы Бекета. Слава, однако, пришла к нему поздно, о его энциклопедических знаниях после смерти ходили легенды, стяжавшие ему почетное прозвище Doctor universalis, но все же, в отличие от Фомы Аквинского или Альберта Великого, не святость. Тем не менее, велико значение Алана для истории философии и богословия: его критический стиль мышления во многом предшествовал синтезу высокой схоластики. Не случайно потомки запомнили его походя брошенную фразу: «Нос у авторитета из воска, его можно повернуть в любую сторону» («De fide catholica». I, 30; [PL. 210, 333; Chenu 1966. 361]). A в литературном плане его высоко чтили такие мастера, как Жан де Мен, Данте, Чосер и Спенсер.

Алана, как и Бернарда, трудно отнести к Шартру в строго институциональном смысле слова, даже если он действительно учился у Жильбера, не менее заметно в его творчестве влияние Викторинской школы [Lemoine, Poirei]. Его интеллектуальные интересы не концентрировались на космологии, античную классику он знал очень хорошо, но вряд ли занимался ее комментированием и, видимо, не питал к ней свойственного шартрскому кругу гуманистического почтения. Скорее, она была для него в более узком смысле школой стиля. Однако и «Плач Природы», и «Антиклавдиан» основаны на шартрской философии природы. Как и Теодориха, Алана привлекали арифметические истолкования троического догмата [Trottman] Пусть космология не самоцель в его творчестве, главным действующим лицом, как и в «Космографии», остается Природа. Если рационализм Алана-ученого заставляет думать об Аквинате, то его мастерские описания «одеяния» Природы предвещают энциклопедизм следующего столетия, причем предвещают в прямом смысле: авторы многих сумм XIII в., как прозаических, так и поэтических, подражали и Бернарду, и Алану, вводя в их чеканные экфразисы новые детали, почерпнутые как из античных классиков, так и из новых источников, включая житейский опыт. Тринадцатое столетие многословнее двенадцатого, но специфический христианский энциклопедизм, иногда приписываемый первому как некая особая характеристика [Le Goff. 36], все же зародился веком раньше, в том числе, в творчестве Бернарда и Алана.

«Плач Природы» бичует нравственное вырождение непокорной твари, пороки человека, но именно за их противоестественность — такой взгляд на пороки как попрание законов природы известен уже Цицерону, Сенеке и Августину [Pabst. 478]. В «Антиклавдиане» же Природа со товарищи воссоздает идеального человека, вооруженного целой армией добродетелей. Трудно не увидеть в этом двойном литературном замысле диалог с шартрской философской традицией и прежде всего с «Космографией». Алан пользуется чуть большим количеством размеров, его проза ритмизована в каждой фразе, его фигуры виртуознее и, следовательно, сложнее для понимания. Никто до него не догадался разоблачить противоестественность порока на языке грамматики и риторики (подробный анализ см. [Ziolkowski]), даже если св. Бернард Клервосский славился не менее возвышенным стилем. Сам этот стиль филологу, воспитанному на золотой латыни времен Горация, покажется одинаково вычурным и в оригинале и в переводе Р.Л. Шмаракова, на самом деле точном и продуманном. Порождая совершенно неожиданные смыслы, стиль Алана, во многом родственный письму св. Бернарда, выполнял функцию аргумента в проповеди, в споре, в литературном соревновании. По дарованию, эрудиции и масштабности замыслов Алан равен Бернарду. Но если сравнивать конкретно наши прозиметры, Бернард все же был первопроходцем, живость и непредсказуемость его фабулы вряд ли поддается имитации, у Алана же аллегорическая изобретательность и не знающая никакой меры экстравагантность языка зачастую переходят грань прециозности и многословия (ср. [Dronke 2003. 258-259]). Мы постарались отразить эти различия в переводах.

Если «Космография» ориентирована на «Брак Филологии и Меркурия», т.е. прозиметр мифоповествовательного типа, то «Плач» — на «Утешение философией» (параллели см. [Ferrante. 59; Alan of Lille. 1980. 62ff]), визионерский диалог: в конце автор пробуждается, четко указывая, что все выше описанное — imaginaria visio. Однако велика и зависимость «Плача» от «Космографии», не только в каталоге природных явлений, но и в инсценировке заключительной части. Аланова Природа в окружении аллегорических фигур Гения, Гименея и Добродетелей ведет себя и выражается примерно так же, как бернардов Разум во главе Урании, Природы и Физис (напомним, что Noys в оригинале женский персонаж). Если в «Космографии» дело Разума по сотворению человека завершает ремесленница Физис, то в «Плаче» решение по коллективному суду над преступником тоже выносит не главная героиня, а ее священнослужитель Гений. Даже выстраивая — уже не как поэт, а как богослов — новые «правила богословия» (Theologicae regulae. PL. 210. Col. 621-684), т.е. по сути своей, если не побояться оксюморона, рациональную веру, Алан остается, как и Бернард, «Магистром природы». Во второй половине XII в. такое доверие к разуму, такая слишком «разумная» вера могли кому-то внушать такое же опасение, как и «физика» Гильома Коншского, но поколение Фомы, Бонавентуры и Альберта уже ее не боялись [Chenu 1966. 51]. Аланова Природа — не эмпирия Аристотеля и Альберта, она — главный герой драмы, даже «богиня» [Есопотои. 72-90; Modersohn. 29-35; Newman. 66-72]. Но она не творит, как у Бернарда, а хранит сотворенное Богом. И свято чтит величие теологии, возможно потому, что Алан в намного большей степени ощущает себя богословом, чем его предшественники, а возможно, если верить гипотезе Франсуаз Юдри, еще и потому, что пишет он «Плач» вскоре после вынужденного принятия пострига, т.е. став «богословом» волею судьбы. Тогда его «Плач» не только стенание самой Природы, но и жалоба Алана, образованного, талантливого мирянина, на свое новое состояние, которое ему вовсе не по душе [Alain de Lille 2013. 20]. Такой двойной смысл названия вполне возможен, поскольку в Средние века слово planctus (изначально стенание) получило и юридическое значение, сохранившееся сегодня во французском и английском.

Таким образом, «Плач Природы» представляет собой важнейшее звено в рецепции шартрских идей на Западе. Именно через Алана их восприняли крупнейшие писатели и поэты позднего Средневековья. Морализаторство «Плача» налицо, некоторые даже склонны видеть в нем «самую едкую мениппову сатиру Средневековья» [Kirk. 29]. Но морализаторство, как мы видели, не чуждо и Бернарду Сильвестру, и другим шартрским «физикам». Аналоги алановой сатире следует искать и в его собственном столетии, во всевозможных «жалобах на свой век», Zeitklagen, от «Прения тела и души» Хильдеберта Лаварденского [Orth] до «жалоб» и «прений» в поэзии вагантов [Поэзия вагантов]. Верен Шартру Алан и в своей вере в особую миссию поэзии: сам по себе мэтр не оправдывает сюжет (не случайно он высмеивает своих современников Вальтера Шатильонского и Иосифа Эксетерского за их эпопеи), он часть научного, философского пути постижения мироздания и диалога с божеством [Bourgain. 211; Wetherbee. 67-73]. Такой взгляд роднит Универсального доктора и с его знаменитым современником Иоанном Солсберийским, автором поэтического «Энтетика», и, через несколько поколений, с Данте.

«Плач Природы» частично известен нашему читателю в переводе М.Л. Гаспарова, опубликовавшего главы VI-IX [Памятники средневековой латинской литературы. 333-347]. В настоящем издании впервые публикуется полный русский перевод. Он выполнен по изданию Н.М. Херинга [Alan of Lille 1978]; для сверки привлекались английские переводы Дж. Шеридана [Alan of Lille 1980] и У. Уэзерби [Alan of Lille 2013] и французский — Ф. Юдри [Alain de Lille 2013]. Пролог переведен по изданию Ф. Юдри [Hudry 1988].