Когда все преславное устроение чувственного мира, кроме человеческой природы, было наконец завершено, провидение Высшего Художника, чтобы дать достойное завершение заключительным частям своего творения, усерднейше пеклось о том, чтобы благополучно довершить в человеке счастье и честь своего созданья, осыпая его особливыми благодеяниями, наполняя его драгоценными приращениями, чтобы он превосходил прочих животных, лишенных разума, несравненной исключительностью своего достоинства и добродетелью.

Так как, однако, ничьей тонкости, кроме Его собственной, не подобало учинить или основать создание столь совершенное, в коем вечно силен блеск жизни, Он, отведя руки от сего труда, решил, что простую сущность души следует произвести из энтелехии и образования добродетелей, субстанциальную массу тела — из приготовления материи, а сочетание их — из соревнования с небесным порядком.

Но чтобы в благородном созидании человека не сбиться с пути, Он взял себе за образец черты большего мира[848], и как в оном мире небо превосходит все своим высочайшим верхом, так голову, в коей должна властвовать душа, Он поднял и воздвиг ввысь цитаделью и капитолием всего тела, в знак того, что этот «вид, являющийся в наибольшей мере видом»[849], по праву созерцает первоначальную причину всего, в коей находится разумение глубочайшее, в коей Отец и повивалыцик всех вещей внутренно веселится.

О, как добра была сия царица[850], что подчинилась царскому повелению, чтобы человек, сей новобранец знатный, природно служил под сладостными уставами Природы, как под стягами императорскими, из опасения, как бы он не пустился блуждать в столь опасных волнах беззаконного моря мирского. Но презрев — о скорбь! — уставы Природы, человек в нынешнее время совершенно удалился от этого благородного и первоначального направления и шатается, когда его умственная форма, сотворенная с ним вместе, чтобы его вести, уже не направляет человека своими браздами, но, словно побежденная чувственностью, терпит блудодейные его солецизмы[851] во всяком роде, что Овидиева Муза порицает так:

Во всяком случае, добродетель уже повержена сластолюбием, разум подавлен чувственностью, и почти весь человеческий вид работает этому предосудительному пороку, ибо Посмех[853], а не Купидон, на ложе почитается, в храмах возвышается и многими в мире прославляется. Поэтому Природа, некогда увенчанная царской диадемой, сделалась как вдовица, быв госпожою народов[854]; повержена на стогнах, и не обретается желающий соболезновать[855] жалостным ее несчастиям.

Так родовитость человеческого состояния изгнана из древней своей знатности. Встарь исследовавшее с пылким усердием, почему земля производит из себя плоды, а вода — рыб, почему лес питает собою зверей, а гора — скот, оно теперь, спустившись от созерцания вышнего Олимпа, исследует тройное измерение Венериной Харибды, и что гораздо печальней — стрела Купидона поражает другую стрелу[856], никакого заживления не принося ране своими ударами. Золотой век, когда соблюдалась стыдливая чистота, совсем улетучился из-за непотребства человеческой непрочности, до того возросшей, что и железо грозит заржаветь, и уже ни Европу не ублажает в образе быка Юпитер, ни Цереру Нептун в образе коня, ни Юнону в образе облака Иксион[857], но Вакха — Вакх, забыв о первоначальных битвах и действуя на непривычный сладострастный лад. Оттого плачет мир, изнывают звезды, сетует кругообразная огромность вращающегося неба, и Солнце с сестрою в слезах совершают предписанную службу.

В таких чудовищных потехах многие потеют, в Венерином стане служа, с Маворсова поля убегая; часто они на одре, редко в броне, за отвагу их ручается Эрицина[858], Марс порицает бесчеловечное их безрассудство, однако, ни стыдом ни совестью не обуздываемые, не оставляют они плачевных своих деяний[859].