Среди суровых, неприветливых вересковых пустошей ютится холодный, обвеваемый всеми ветрами городок Киркби-Малхаус. Он представляет собой одну-единственную улицу с двумя рядами домов из серого камня. Череда сланцевых крыш спускается к болоту по поросшему вереском склону. На север и на юг простираются мягкие холмы Йоркширского нагорья. Их округлые вершины смотрят в небо. Вдалеке желтая трава сменяется растительностью оливкового цвета, а местами на голой скудной земле заметны длинные темные шрамы камней. Если подняться на небольшой голый бугор, где стоит церковь, и посмотреть на запад, то можно увидеть окаймленную золотом серебряную дугу: это залив Моркамб-Бэй омывает песчаный пляж. Далеко на востоке видна лиловая вершина горы Инглборо, а рядом, словно стрелка огромных природных солнечных часов, по обширному пространству дикого, безжизненного края медленно движется тень острого пика горы Пеннигент.
Летом 1885 года я, Джеймс Аппертон, оказался в этой уединенной, почти безлюдной местности. Крошечная деревушка могла предложить главное: покой и свободу от всего, что могло отвлечь ум от занимающих его высоких и важных тем. Долгие годы суеты и бесполезных усилий отчаянно утомили. Начиная с ранней молодости жизнь моя проходила в безумных приключениях и странных переживаниях, так что к тридцати девяти годам на земле осталось мало мест, куда бы не ступала моя нога, и еще меньше радостей и печалей, которые мне не довелось бы испытать. В числе первых европейцев я прошел по берегам озера Танганьика, дважды прорывался сквозь непроходимые джунгли у подножья огромного плоскогорья Рораймы. Служил наемником под множеством знамен. Вместе с генералом Джексоном сражался в долине реки Шенандоа, а под началом генерала Шанзи воевал в составе Второй Луарской армии. Может показаться странным, что после такой яркой, насыщенной событиями жизни я посвятил себя скучной рутине и банальным интересам Западного райдинга Йоркшира. Но есть ведь такие стимулы мысли, по сравнению с которым банальная физическая опасность и восторг странствий кажутся заурядными и скучными. В течение многих лет я занимался постижением мистической философии и алхимии — египетских, индийских, греческих и средневековых учений, — до тех пор, пока в конце концов из бескрайнего хаоса не выступил огромный симметричный замысел. Показалось, что я нашел ключ к тому символизму, который ученые мужи использовали для защиты своего драгоценного знания от вульгарного злобного мира, и начал понимать великую роль гностиков, неоплатоников, халдеев, розенкрейцеров и индийских мистиков. Невнятные рассуждения Парацельса, мистерии алхимиков и видения Сведенборга наполнились глубоким смыслом. Я расшифровал таинственные надписи Эль-Бирама и разгадал значение странных знаков, начертанных неведомыми племенами на скалах Южного Туркестана. Погрузившись в великую, всепоглощающую науку, я не просил от жизни ничего другого, кроме скромной мансарды для себя и своих книг, где можно было бы без помех продолжать занятия.
Выяснилось, однако, что даже в маленькой, затерянной среди болот деревеньке невозможно скрыться от пристального внимания любопытных глаз. Когда я появлялся на улице, сельские жители с подозрением смотрели мне вслед, а матери поспешно прятали детей. По вечерам, глядя в окно, я нередко замечал, как любопытные недалекие крестьяне вытягивают шеи, с суеверным страхом пытаясь рассмотреть, чем занимается незнакомец. Квартирная хозяйка под любым, даже самым мелким, предлогом высыпала на меня град вопросов и не чуралась любых хитростей и уловок, лишь бы вызвать на разговор и что-нибудь выведать обо мне и моих планах. Вынести все это было нелегко, но когда, наконец, я услышал, что впредь не останусь единственным жильцом, так как свободную комнату арендовала приезжая леди, то сразу почувствовал, что если ищу спокойствия и душевного мира, то пришла пора сменить место жительства и поискать более уединенную обстановку.
Во время частых прогулок я во всех подробностях исследовал тот дикий, пустынный край, где Йоркшир граничит и с Ланкаширом, и с Уэстморлендом. Отправляясь в путь из Киркби-Малхауса, я не только с удовольствием доходил до этих уединенных мест, но и пересекал их из конца в конец. Мрачное величие пейзажа в сочетании с жутковатой тишиной и заброшенностью меланхоличной каменистой местности дарило свободу от наблюдений, кривотолков и слухов. И вот однажды во время очередного путешествия я набрел на одиноко стоящий среди болот дом и сразу решил здесь поселиться. Двухэтажный коттедж когда-то принадлежал пастуху, однако давно потерял хозяина и уже начал разрушаться. Во время зимнего половодья речка Гастер-Бек, стекающая по склонам пустоши Гастер-Фелл в месте расположения хижины, вышла из берегов и снесла часть стены. Крыша тоже развалилась, и теперь сланцевые плитки толстым слоем устилали траву. Но в остальном дом стоял прямо и твердо, так что не представляло особого труда привести его в порядок. Не обладая богатством, я все-таки мог позволить себе маленькую прихоть. Из Киркби-Малхауса явились каменщики и кровельщики, а вместе с ними прибыла сланцевая плитка. Вскоре уединенный дом в Гастер-Фелл вернулся к жизни.
Две комнаты я обставил совершенно по-разному. Обладая спартанским вкусом, гостиную обустроил соответственно. Керосиновая плитка от Риппинджиля из Бирмингема дала возможность с относительным комфортом готовить еду, а два массивных мешка — один с мукой, другой с картофелем — позволили не зависеть от снабжения со стороны. В гастрономических пристрастиях я давно принадлежу к течению пифагорейцев, так что бродившие по берегу Гастер-Бек и невозмутимо щипавшие жесткую траву худые длинноногие овцы могли не опасаться неприятностей со стороны нового соседа. Кухонным столиком мне служила бочка с маслом объемом в девять галлонов, а квадратный стол, простой стул и кровать на колесиках завершали список мебели. На стене у изголовья ложа висели две некрашеные полки. На нижней помещались тарелки и прочие кухонные принадлежности, а на верхней стояли портреты, возвращавшие меня к мелочам, которые дарили радость в дни долгого изнурительного труда ради достижения богатства и удовольствия, но остались в прошлой жизни.
Если простота гостиной граничила с убожеством, ее бедность в полной мере восполнялась роскошью второй комнаты, предназначенной служить кабинетом. Я всегда считал, что мозгу полезно соседство с предметами, которые гармонируют с происходящими в комнате занятиями. Высшие, самые эфемерные полеты мысли возможны исключительно в приятном для глаз и радующем чувства окружении. Отведенная под мистические науки комната была выдержана в таком же серьезном, величественном стиле, как и те мысли и устремления, с которыми ей предстояло гармонировать. Стены и потолок я оклеил блестящими обоями глубокого черного цвета с бледным причудливым узором из матового золота. Черные бархатные шторы прикрывали единственное окно с ромбовидными стеклами, а толстый мягкий ковер того же цвета избавлял от звука шагов, когда я в раздумье расхаживал по комнате. На прикрепленных к карнизам золотых рейках висели шесть картин — все в том мрачном образном ключе, который гармонировал с моим настроением. Насколько помню, две из них принадлежали кисти Иоганна Генриха Фюсли, одну написал Ноэль, еще одну — Гюстав Доре, а две — Мартин. Главным же украшением служила небольшая акварель несравненного Уильяма Блейка. В самом центре потолка была укреплена тонкая, едва заметная, но отличавшаяся особой прочностью золотая нить, а на ней покачивался голубь с распростертыми крыльями из того же металла. Этот сосуд содержал ароматическое масло, а выполненная из удивительного розового хрусталя фигурка сильфиды парила над лампой, придавая свету теплое сиянье. Украшенный малахитом медный камин, две тигровые шкуры на ковре, стол с инкрустацией из бронзы и черепахи в стиле французского мастера Андре-Шарля Буля, два сделанных из черного дерева и обитых янтарного цвета плюшем кресла с регулируемыми спинками завершали убранство моего изящного кабинета. А на длинных книжных полках под окном скромно расположились сочинения мудрецов, посвятивших себя разгадке тайны жизни. Бёме, Сведенборг, Дамтон, Берто, Лацци, Синнет, Хардиндж, Бриттен, Данлоп, Эмберли, Винвуд Рид, Де Муссо, Алан Кардек, Лепсиус, Сефер, Тольдо и аббат Дюбуа — лишь некоторые из тех, кто удостоился почетного места на дубовых полках. Когда по вечерам загоралась лампа и комнату озарял неяркий мерцающий свет, создавалась та самая желанная гармония, которую не нарушало даже завывание продувавшего меланхоличную пустошь ветра. Вот, наконец, эта тихая пристань в бурном потоке жизни, где можно спокойно существовать, забыв обо всем и оставаясь всеми забытым, думал я.
И все же случилось так, что прежде чем достичь желанной тихой гавани, мне пришлось вспомнить, что я принадлежу роду человеческому и не могу разорвать ту прочную нить, которая крепко-накрепко связывает меня с соплеменниками. До переезда в новое жилище оставалось всего два дня, когда вечером, сидя в своей прежней комнате в деревне Киркби-Малхаус, я услышал внизу шум. Затем по скрипучей лестнице начали поднимать какие-то тяжелые вещи, и донесся громкий, низкий голос квартирной хозяйки, бурно и гостеприимно выражавшей радость. Время от времени среди бесконечного потока слов слышался тонкий мелодичный ручеек другого голоса. Нежный и богатый интонациями, после долгих недель звучания грубоватого местного диалекта этот голос ласкал мне слух. Целый час до меня доносился диалог высокого и низкого тембров в сопровождении стука чашек о блюдца и звяканья ложечек. А потом, наконец, мимо моей двери пронеслись легкие шаги, сообщившие, что новая соседка окончательно обосновалась в своей комнате. Таким образом, опасения полностью оправдались, поскольку заниматься стало еще труднее, чем прежде. Я мысленно поклялся, что еще лишь один закат застанет меня в этой комнате, а потом я спасусь от суеты, переехав в свою обитель в Гастер-Фелл.
Наутро я по обыкновению встал рано, но, взглянув в окно, с удивлением увидел, что новая соседка значительно меня опередила. Она уже возвращалась по узкой, огибающей болото тропинке: высокая стройная молодая особа с задумчиво склоненной головой и букетом собранных во время прогулки полевых цветов. Белое с розовым узором платье и темно-красная лента на широкополой шляпе создавали приятный контраст с серовато-коричневым пейзажем вересковой пустоши. Даже глядя с почтительного расстояния, я сразу понял, что это и есть моя новая соседка, поскольку грация и элегантность выгодно отличали ее от местных обитательниц. Пока я наблюдал, незнакомка быстро и легко преодолела тропинку, вошла в калитку в дальнем конце нашего сада, устроилась на зеленой скамье как раз напротив моего окна, разложила перед собой цветы и принялась их разбирать.
Пока она сидела, над ее головой, словно нимб, взошло солнце и осветило изящную фигуру золотым ореолом. Я увидел истинную леди редкой красоты. Лицо принадлежало скорее испанскому, чем английскому типу: овальное, с оливковой кожей, черными блестящими глазами и мягкими чувственными губами. Спускавшиеся из-под широкополой соломенной шляпы иссиня-черные локоны нежно обрамляли грациозную царственную шею. Меня немало удивило, что и туфли, и юбка говорили скорее о путешествии, чем о легкой утренней прогулке. Подол легкого платья выглядел грязным и мокрым, а на обувь толстым слоем налипла желтая земля вересковой пустоши. На лице застыло тревожное выражение, а красоту молодости омрачила тень печали. И вдруг незнакомка бурно разрыдалась, бросила букет и быстро побежала к дому.
Устав от мирских забот, я все же ощутил укол острого сочувствия к охваченной отчаяньем прекрасной и странной особе. Склонился было над книгами и постарался вернуться к работе, однако мысли то и дело возвращались к изящным чертам лица, перепачканному платью, задумчиво опущенной голове и печати горя, тяжелым грузом лежавшей на облике этого создания.
В условленный час хозяйка, миссис Адамс, обычно приносила в комнату простой сельский завтрак, однако я редко позволял ей прерывать ход мыслей и отвлекать меня на пустую болтовню. В то утро, однако, она нашла меня в общительном расположении духа и без малейшей подсказки принялась сообщать все, что знала о новой обитательнице нашего дома.
— Ее зовут мисс Ева Кэмерон, однако кто такая и откуда приехала, знаю не больше вашего. Вполне возможно, в Киркби-Малхаус ее привело то же, что и вас, сэр.
— Не исключено, — ответил я, сделав вид, что не заметил скрытого вопроса. — Вот только трудно поверить, что Киркби-Малхаус — то самое место, которое способно привлечь молодую леди.
— Ах, сэр! — воскликнула хозяйка. — Вот это и удивительно. Леди только что приехала из Франции. А как обо мне узнали ее родные, ума не приложу. Неделю назад сюда явился благородный мужчина. Сразу видно: настоящий джентльмен. И спросил: «Вы — миссис Адамс? Хочу арендовать у вас комнату для мисс Кэмерон. Она приедет через неделю». И ушел, даже не поинтересовавшись моими условиями — оплатой и прочим. А вчера вечером появилась и она сама: скромная, с тихим голосом и легким французским выговором. Но я заболталась, сэр! Надо бежать, чтобы приготовить ей чашку чаю, не то бедняжка проснется в чужом доме и почувствует себя одинокой.
Я еще завтракал, когда снизу донесся звон посуды, а потом на лестнице послышались тяжелые шаги. Это хозяйка поднялась в комнату соседки. А спустя мгновенье миссис Адамс с испуганным видом ворвалась в мою комнату, всплеснула руками и воскликнула:
— Боже милостивый! Простите, что беспокою, сэр, но я боюсь за молодую леди, сэр! Ее нет в комнате.
— Вот она, — ответил я, встав из-за стола и подойдя к окну. — Она ходила за цветами, которые оставила на скамейке.
— Ах, сэр, только посмотрите на ее башмаки и на платье! — еще больше взволновалась хозяйка. — Как жаль, что здесь нет ее матушки. Честное слово! Понятия не имею, где она бродила ночью, но постель даже не смята.
— Очевидно, леди не спалось и она отправилась на прогулку, хотя и выбрала для этого весьма странное время.
Миссис Адамс недовольно поджала губы и укоризненно покачала головой. Однако, пока она стояла у окна, девушка внизу с улыбкой посмотрела на нее и жестом попросила открыть окно.
— Чай готов? — проговорила она чистым красивым голосом с едва заметным французским акцентом.
— Уже в вашей комнате, мисс.
— Только посмотрите на мои туфли, миссис Адамс! — воскликнула мисс Кэмерон, вытянув ноги. — Эти ваши вересковые пустоши — ужасное место. Просто отвратительное. Дюйм, даже два дюйма: в жизни не видела такой грязи! А что с моим платьем! Вот, пожалуйста!
— Да, мисс, — согласилась хозяйка, глядя на перепачканное платье. — Что за неприятность! Но, должно быть, вы страшно устали и хотите спать.
— Нет-нет, — со смехом возразила молодая особа. — Вовсе не собираюсь спать. Что такое сон? Всего лишь маленькая смерть и ничего больше. Для меня жить — это ходить, бегать, дышать воздухом. Я не чувствовала усталости, а потому всю ночь исследовала вересковые пустоши Йоркшира.
— Господи помилуй! Куда же вы ходили, мисс? — спросила миссис Адамс.
Мисс Кэмерон махнула рукой в сторону запада.
— Туда, — ответила она громко. — Как же печальны и дики эти болота! Но там много цветов. Ведь вы дадите мне воды, чтобы их поставить, правда? Иначе завянут.
Она собрала цветы в букет, а спустя минуту с лестницы донеслись быстрые легкие шаги.
Итак, эта странная особа всю ночь где-то бродила. Но что же могло выманить ее из уютной комнаты и заставить скитаться по холодным, продуваемым всеми ветрами холмам? Неужели всего лишь бессонница и тяга к приключениям? Или ночная прогулка заключала в себе более глубокий смысл?
Меряя шагами комнату, я вспоминал склоненную голову, печаль на лице и внезапные рыдания на садовой скамейке. Чем бы ни объяснялось ночное путешествие, приятного впечатления оно определенно не оставило. И все же из-за стены донесся веселый щебет: квартирантка со смехом отвергла материнскую заботу миссис Адамс и наотрез отказалась сменить грязное платье. Научные занятия воспитали во мне привычку решать самые сложные задачи, и вот возникла человеческая проблема, которая в данный момент оказалась за пределами моего понимания. Около полудня я отправился на пустошь, к своему новому дому, а на обратном пути, поднявшись на холм, откуда открывался прекрасный вид на крошечный городок и окрестности, чуть поодаль, среди зарослей вереска, заметил соседку. Поставив перед собой легкий мольберт и прикрепив лист бумаги, она собралась изобразить величественный пейзаж представшей перед взором каменистой долины. Не составляло труда заметить, что мисс Кэмерон озабоченно поглядывает по сторонам. Неподалеку от меня, в лощине, был небольшой пруд. Я отвинтил крышку походной фляги, набрал воды и отнес художнице.
— Наверное, это именно то, что вам нужно, — заметил я, с улыбкой приподняв шляпу.
— Merci bien[11], — ответила она и вылила воду в блюдце. — Это действительно то, что я искала.
— Полагаю, вы — мисс Кэмерон, — продолжил я, стремясь поддержать знакомство. — А я — ваш ближайший сосед, тоже снимаю комнату у миссис Адамс. Моя фамилия Аппертон. Чтобы не остаться совершенно чужими в этих диких местах, необходимо представиться.
— Ах, значит, вы живете в том же доме, что и я! — воскликнула мисс Кэмерон. — А мне казалось, что в деревушке нет никого, кроме крестьян.
— Я приезжий, как и вы, — пояснил я. — Ученый. Явился сюда в поисках необходимых для занятий тишины и покоя.
— Да, тишина! — отозвалась леди, глядя на обширное пространство молчаливых болот, куда спускалась по склону тоненькая ниточка серых домишек.
— И все же недостаточно тихо! — со смехом возразил я. — В поисках абсолютного покоя мне даже пришлось переселиться дальше, в глубину пустоши.
— Значит, вы построили дом среди болот? — удивленно вскинув брови, спросила мисс Кэмерон.
— Да, построил. Надеюсь через несколько дней туда переехать.
— Как жаль, — заметила она. — И где же расположен ваш дом?
— Вон там, — показал я. — Видите серебряную ленту, что вьется вдалеке? Эта речка называется Гастер-Бек и течет по местности под названием Гастер-Фелл.
Собеседница вздрогнула и обратила ко мне взгляд больших темных глаз. Помимо вопроса в этом взгляде читалось множество чувств: удивление, недоверие и нечто похожее на ужас.
— Неужели собираетесь жить в Гастер-Фелл? — воскликнула она потрясенно.
— Да, планировал, — подтвердил я. — Но что же вам известно о Гастер-Фелл, мисс Кэмерон? Мне показалось, вы не знакомы со здешними местами.
— Действительно, прежде никогда здесь не бывала, — ответила красавица. — Но брат часто рассказывал о болотах Йоркшира. Если не ошибаюсь, самым диким и варварским местом он называл именно Гастер-Фелл.
— Вполне возможно, — беспечно согласился я. — Там и вправду довольно мрачно.
— Тогда зачем же жить в такой глуши? — искренне удивилась она. — Только представьте одиночество, пустоту, отсутствие комфорта и невозможность получить помощь, если она внезапно потребуется.
— Помощь! Но какая помощь может потребоваться в Гастер-Фелл?
Мисс Кэмерон опустила глаза и пожала плечами.
— Болезнь способна настигнуть в любом месте. Если бы я была мужчиной, то ни за что не стала бы жить там в одиночестве.
— Мне приходилось смотреть в лицо куда более серьезным опасностям, чем эта, — рассмеялся я. — Боюсь, однако, что ваша картина испортится: смотрите, собираются тучи, и даже упало несколько капель.
И действительно, нам пришлось поспешить в укрытие, ибо уже в следующую секунду внезапно разразился ливень. Моя собеседница с веселым смехом накинула на голову легкую шаль, схватила мольберт вместе с картиной и с гибкой грацией молодой лани побежала вниз по заросшему вереском склону, а я последовал за ней со складным стулом и коробкой красок в руках.
Приезд этой удивительной путешественницы в затерянную среди холмов и болот крошечную деревушку возбудил во мне живое любопытство, а в результате более близкого знакомства я обнаружил, что интерес не пропал, но, напротив, обострился. Судьба свела нас в окружении добрых, но совершенно чуждых людей, а потому вскоре завязалась доверительная дружба. По утрам мы вместе гуляли или стояли на скале Мурстон-Крэг, наблюдая, как солнце опускается в далекие воды залива Моркамб-Бэй. О себе новая знакомая рассказывала охотно и открыто. Матушка мисс Кэмерон рано умерла, а сама она провела юность в бельгийском монастыре, откуда только что вернулась. Вся ее семья состояла из отца и брата. И все же, едва разговор касался причины приезда в столь уединенное место, собеседница странным образом замыкалась, либо погружаясь в молчание, либо спеша направить диалог в другое русло. Во всем остальном она представляла собой замечательную спутницу: благожелательную, начитанную, способную к тонким и элегантным рассуждениям, — при этом быстро реагировала на слова собеседника — редкое умение, полученное во время обучения за границей. И все же замеченная мною в первое же утро тень печали никогда не покидала ее: самый веселый смех внезапно застывал на губах, как будто прерванный какой-то мрачной мыслью, способной уничтожить веселье и радость.
Вечером накануне моего переезда в Гастер-Фелл мы сидели в саду на зеленой скамейке. Мисс Кэмерон грустно смотрела темными задумчивыми глазами на вересковую пустошь, а я, хотя и держал на коленях книгу, украдкой бросал взгляды на прелестный профиль и пытался понять, каким образом двадцать лет жизни могли оставить на лице столь печальное, полное тоски выражение.
— Вы много читали, — заговорил я наконец. — В наши дни женщинам предоставлены возможности, недоступные их матерям. Никогда не думали о дальнейшем пути: поступлении в колледж или даже о научной профессии?
Мисс Кэмерон устало улыбнулась.
— У меня нет ни цели, ни честолюбивых намерений. Будущее предстает черным невнятным хаосом. Жизнь похожа на одну из пересекающих болото тропинок. Вы их видели, месье Аппертон. В начале пути все они выглядят гладкими, прямыми и чистыми, а потом, чтобы обойти камни и кочки, поворачивают то влево, то вправо и, наконец, окончательно теряются в трясине. В Брюсселе путь казался прямым, но теперь… Боже мой! Кто скажет, куда он ведет?
— Сделать это совсем не трудно, мисс Кэмерон, — возразил я оправданным двумя десятками лет разницы в возрасте отеческим тоном. — Если бы мне довелось предсказать вашу судьбу, то осмелился бы предположить, что вы разделите общую судьбу всех женщин: осчастливите какого-нибудь хорошего человека и подарите ему то удовольствие общения, которое испытываю я с первого дня нашего знакомства.
— Я никогда не выйду замуж, — заявила она с удивительной и в то же время забавной решимостью.
— Не выйдете замуж? Но почему же?
Выразительное лицо отразило непонятные мне чувства, а пальцы нервно сжали край зеленой скамьи.
— Не осмелюсь, — наконец проговорила она взволнованным голосом.
— Не осмелитесь?
— Замужество не для меня. Мое предназначение заключается в ином. Тот путь, о котором я говорила, необходимо пройти в одиночестве.
— Но это неправильно! — возмутился я. — Почему ваша судьба должна отличаться от судеб моих сестер и тысяч других молодых леди, из сезона в сезон выпархивающих в свет? Но, возможно, люди вас пугают и вызывают недоверие. Да, брак действительно способен принести не только счастье, но и риск.
— Рисковать придется тому, кто женится на мне! — воскликнула мисс Кэмерон и тут же, словно спохватившись, что сказала лишнего, вскочила и закуталась в шаль. — Вечерний воздух прохладен, мистер Аппертон. — С этими словами она ускользнула прочь, предоставив мне размышлять о сорвавшихся с губ странных словах.
Когда-то я боялся, что появление этой особы способно отвлечь от работы, однако не предполагал, что мысли и интересы способны так быстро измениться. Той ночью я долго сидел в своей маленькой комнате и раздумывал о дальнейшей жизни. Молодая, красивая, притягательная соседка влекла не только очарованием, но и окружавшей ее тайной. И все же кто она такая, чтобы ради нее отказаться от глубоких научных занятий или свернуть с избранного пути? Я давно уже не был тем мальчиком, которого можно заворожить темными глазами или обаятельной улыбкой, однако прошло уже три дня с тех пор, как я оставил работу и не прикасался ни к книгам, ни к рукописи. Да, настало время изменить место жительства. Сжав зубы, я поклялся самому себе, что не пройдет и дня, как разорву внезапно появившуюся связь и отправлюсь в одинокий дом среди болот. А наутро едва успел позавтракать, как явился крестьянин с грубой тачкой, готовой немедленно перевезти скромные пожитки. Соседка не выходила из комнаты. Несмотря на твердую решимость противостоять женскому очарованию, я ощутил болезненный укол грусти: красавица даже не захотела проститься и сказать напоследок несколько дружеских слов. Нагруженная книгами тачка уже отправилась в путь, а я обменялся рукопожатием с миссис Адамс и собрался догнать крестьянина, когда на лестнице послышались легкие торопливые шаги, и возле меня появилась запыхавшаяся от спешки мисс Кэмерон.
— Значит, уезжаете… в самом деле уезжаете? — спросила она, переведя дух.
— Наука зовет, — ответил я.
— В Гастер-Фелл?
— Да, в тот самый дом, который там построил.
— И собираетесь жить на болоте в одиночестве?
— С сотней друзей: все они собрались в тачке.
— Ах, книги! — воскликнула она, грациозно пожав хорошенькими плечиками. — Но вы готовы кое-что мне обещать?
— Что же именно? — спросил я удивленно.
— Кое-что совсем маленькое. Не откажете?
— Вам нужно только попросить.
Она приблизила прекрасное, чрезвычайно серьезное лицо и таинственно прошептала:
— Будете запирать дверь на ночь?
После чего исчезла так быстро, что в ответ на необыкновенную просьбу я не успел произнести ни слова.
Начало новой жизни в уединенном доме произвело странное, невеселое впечатление. Отныне горизонт ограничился унылым полем жесткой травы с редкими кустами вереска и камнями, торчащими из земли, словно ребра самой природы. Более безрадостной, унылой пустоши я в жизни не видел; но в одиночестве заключалось ее главное очарование. В бесцветных мягких холмах и молчаливом небесном куполе над головой не было ничего, способного отвлечь от высоких помыслов. Я добровольно покинул ту проторенную дорогу, по которой толпой шагали люди, и свернул на собственную тропинку в надежде оставить за спиной печаль, разочарование, переживания и прочие мелкие человеческие слабости. Собрался жить исключительно ради того чистого, незамутненного посторонними мыслями знания, которое составляет высшую цель существования. Однако в первый же вечер, проведенный в Гастер-Фелл, произошло странное событие, заставившее вспомнить об оставленном мире.
Тот вечер выдался мрачным и душным, на западе медленно собирались тяжелые тучи. Воздух в моей хижине становился все более тяжелым и гнетущим, так что казалось, будто на грудь и лоб давит какой-то груз. Над болотами то и дело прокатывался рокот надвигавшейся грозы. Понимая, что заснуть не удастся, я встал, оделся и вышел на крыльцо, чтобы, стоя возле двери, окинуть взглядом черную пустошь. Здесь, внизу, дуновения ветра не ощущалось, однако над головой по нависшему небу величественно плыли тучи, и время от времени в расселины между валами робко заглядывала жалкая половинка луны. Гнетущую тишину нарушало лишь журчанье речки Гастер-Бек, да изредка слышалось уханье далекой невидимой совы. По узкой овечьей тропе я прошел вдоль берега не больше сотни ярдов и уже собрался вернуться домой, когда луна скрылась за чернильной тучей, а темнота сгустилась настолько, что не стало видно ни тропы под ногами, ни речки справа, ни валунов слева. Некоторое время я стоял, беспомощно шаря в кромешном мраке, и вдруг раздался жуткий удар грома, а вспышка молнии так ярко осветила обширную пустошь, что на миг стал отчетливо заметен каждый куст и каждый камень. Электрический разряд длился совсем недолго, но его хватило, чтобы меня насквозь пронзил ужас: на тропинке, не далее чем в двадцати ярдах, стояла женщина, а мертвенно-бледный свет падал на фигуру, в мельчайших подробностях являя моему потрясенному взору ее черты лица и наряд.
Трудно было не узнать темные глаза и высокий грациозный стан. Да, это была она, Ева Кэмерон — та самая молодая леди, которую я мечтал забыть. Пару мгновений я стоял, ошеломленно застыв, и пытался понять, действительно ли это она, или надо мной насмехается собственный возбужденный ум. Очнувшись, я побежал в ту сторону, где только что видел образ, начал громко звать, однако ответа не получил. Снова окликнул и снова не услышал ничего, кроме меланхоличных всхлипов совы. Новая вспышка осветила ландшафт, к тому же из-за тучи вышла луна. Но даже забравшись на холм, откуда открывалось взору все болото, я не смог увидеть и тени полуночной скиталицы. Больше часа я бродил по болоту, пока не оказался возле собственной хижины, так и не поняв, действительно ли видел бывшую соседку или поддался игре воспаленного воображения.
В течение трех дней после невероятной грозы я упорно трудился. С раннего утра до позднего вечера не поднимал головы от стола. Полностью погрузился в книги и рукописи. Наконец я почувствовал, что достиг того блаженного спокойствия, того желанного оазиса познания, о котором так долго мечтал. Но увы! Надеждам и планам было суждено разрушиться! Не прошло и недели после бегства из Киркби-Малхаус, как цепь непредвиденных и необыкновенных событий разрушила покой моего существования и наполнила душу такими острыми переживаниями, что все посторонние помыслы исчезли сами собой.
На четвертый или пятый день после переселения в Гастер-Фелл я с изумлением услышал за окном шаги, а потом раздался громкий звук — как будто в дверь стучали палкой. Даже взрыв динамита не расстроил бы меня сильнее. Я рассчитывал навсегда освободиться от постороннего вмешательства, и вот, пожалуйста: кто-то бесцеремонно стучит в дверь, будто здесь деревенская пивная. Покраснев от гнева, я вскочил из-за стола и отодвинул засов в ту самую минуту, когда незваный гость снова поднял палку, чтобы грубо потребовать внимания. Передо мной стоял высокий плотный мужчина с рыжеватой бородой и широкой мощной грудью, одетый в свободный твидовый костюм, скроенный скорее исходя из удобства, чем в соответствии с требованиями элегантности. Пока незнакомец неподвижно стоял в мерцающем свете солнца, я успел рассмотреть черты лица. Большой мясистый нос, пронзительные голубые глаза под нависающими широкими щетками бровей, совсем не сочетающийся с молодым обликом испещренный морщинами большой лоб. Я был готов увидеть на пороге пастуха или неотесанного бродягу, однако отметил фетровую шляпу не первой свежести, повязанный вокруг мускулистой загорелой шеи пестрый носовой платок и сразу распознал благородного образованного человека, а потому пришел в замешательство.
— Выглядите изумленным, — с улыбкой проговорил незнакомец. — Уж не думаете ли вы, что вы единственный, кто стремится к уединению? Как видите, в этой дикой местности есть и другие отшельники.
— Хотите сказать, что живете здесь? — спросил я непримиримым тоном.
— Вон там, — ответил он, показав за спину. — Поскольку мы с вами соседи, мистер Аппертон, решил, что должен зайти и спросить, не могу ли чем-нибудь помочь.
— Благодарю, — не убирая руки с засова, ответил я холодно. — Я человек нетребовательный, так что сделать для меня вы ничего не сможете. Однако вы находитесь в более выгодном положении, поскольку знаете, как меня зовут.
Казалось, мой нелюбезный тон глубоко разочаровал пришельца.
— Ваше имя я узнал от работавших здесь каменщиков. Что же касается меня, то я доктор. Доктор из Гастер-Фелл. Так меня зовут все местные жители, я привык.
— Наверное, практика здесь не слишком обширна? — осведомился я.
— Помимо вас, ни единой живой души на многие мили вокруг.
— Кажется, помощь необходима вам самому, — заметил я, глядя на большое белое пятно на загорелой щеке. Такие следы оставляет на коже едкая кислота.
— Ерунда, — лаконично ответил посетитель и повернулся вполоборота, чтобы скрыть отметину. — Но мне пора. Ждет спутник. Если помощь все-таки потребуется, только дайте знать. Я живу на расстоянии мили от вас, вверх по течению речки. С внутренней стороны двери есть крепкий засов?
— Да, — ответил я, глубоко изумленный вопросом.
— В таком случае держите его постоянно закрытым. Пустошь — странное место. Трудно предсказать, кто сюда может забрести, так что лучше подстраховаться. До свидания.
С этими словами удивительный сосед приподнял шляпу, повернулся и удалился по берегу Гастер-Бек.
Я все еще стоял, не убрав руки с засова и глядя вслед неожиданному посетителю, когда внезапно увидел еще одного обитателя здешних мест. В некотором отдалении, возле тропинки, по которой направился недавний собеседник, лежал огромный серый валун, к которому прислонился спиной маленький худой человек. Как только доктор приблизился, он тут же выпрямился и пошел навстречу. Несколько минут эти двое стояли и разговаривали, причем высокий собеседник часто кивал в мою сторону, словно передавая недавний диалог. Затем они пошли рядом и скоро скрылись в низине. Правда, вскоре я снова увидел их поднимающимися по склону небольшого холма. Мой знакомый обнял пожилого спутника, то ли выражая симпатию, то ли желая поддержать и помочь. В следующий миг оба — и массивный, полный сил молодой человек, и его маленький слабый товарищ — остановились на фоне неба и, обернувшись, посмотрели прямо на меня. Я тут же захлопнул дверь, чтобы им не захотелось вернуться. Однако, спустя пару минут взглянув в окно, увидел, что странные люди ушли.
Остаток дня я провел в напрасных попытках вернуть то безразличие к миру и всему, что в нем происходит, без которого невозможна никакая умственная работа. Но как бы ни старался сосредоточиться, мысли упрямо стремились к одинокому доктору и его маленькому пожилому спутнику. Почему новый знакомый спросил о засове? Почему последние напутственные слова Евы Кэмерон пугающим образом касались той же странной темы? Снова и снова я пытался найти ответ на вопрос, что заставляет двух столь разных по возрасту и внешности мужчин жить вдвоем в этом негостеприимном диком месте. Может быть, подобно мне самому, они поглощены каким-то серьезным исследованием? Или спрятались от людей, вместе совершив преступление? Только очень серьезная причина могла заставить образованного человека выбрать подобное существование. Теперь я начал понимать, что толпа в городе вызывает куда меньше тревоги, чем пара незнакомцев в деревне.
Весь день я просидел над египетским папирусом, который изучал, однако ни комментарии древнего философа из Мемфиса, ни мистический смысл самого текста не смогли отвлечь сознание от мыслей о насущном. Наконец наступил вечер, и я в отчаянье оставил работу: сердце никак не могло примириться с вторжением незнакомца. Подойдя к журчащей возле дома речке, я умылся холодной водой и вновь попытался найти объяснение нежданному визиту. Несомненно, именно тайна странных соседей заставляла меня снова и снова возвращаться к ним в мыслях. А если эту тайну раскрыть, то препятствие исчезнет и работа снова пойдет гладко. Так что же мешает отправиться к их жилищу и, скрывшись среди камней, собственными глазами увидеть, что это за люди и как они живут? Их образ жизни сам собой подскажет какое-нибудь простое, банальное объяснение. Во всяком случае, вечер стоял прекрасный, и прогулка обещала стать приятным развлечением. Поэтому я зажег трубку и неторопливо зашагал по пустоши в том направлении, где скрылись непонятные соседи. Закатное солнце уже опустилось низко, окрасило вереск в розовый цвет и озарило небо множеством разнообразных оттенков, от бледно-зеленого в зените до насыщенного алого вдоль чистой линии горизонта. Казалось, величайший художник взял огромную палитру и смешал первозданные краски. А с двух сторон исполинские вершины Инглборо и Пеннигент равнодушно взирали на простирающийся между ними серый печальный край. Под действием сгущавшихся сумерек пустошь постепенно преображалась, на глазах превращаясь в неширокую долину, в середине которой деловито спешила речка. С обеих сторон параллельные линии серых камней отмечали путь древнего ледника, чья морена создала вокруг моего дома неровный, изрезанный ландшафт. Грубые валуны, крутые обрывы и фантастической формы камни — все здесь свидетельствовало об ужасающей мощи древнего ледяного поля и обозначало те места, где холодные пальцы безжалостно рвали известняковую породу.
Вскоре я увидел состоящую из низкорослых искривленных дубов небольшую рощу, а за ней в неподвижный вечерний воздух вертикально поднималась темная колонна дыма. Без сомнения, дом моего соседа находился именно там.
Отойдя влево, я спрятался за камнями и под их надежным прикрытием добрался до места, откуда можно было наблюдать за домом без риска выдать свое присутствие. Моему взору предстал небольшой коттедж со сланцевой крышей — немногим больше окружающих валунов. Подобно моей хижине, он выглядел так, будто строился как пристанище пастуха. Но, в отличие от меня, жильцы даже не попытались его отремонтировать и увеличить. О нынешних обитателях можно было судить по нескольким внешним признакам: двум маленьким подслеповатым окошкам, старой, много повидавшей на своем веку двери и облезлой деревянной бочке для сбора дождевой воды. Но даже это давало богатую пищу для размышлений: так, пробравшись ближе, на окнах я заметил толстые железные решетки, а на старой двери увидел прикрытые железными заплатами повреждения. В сочетании с диким пейзажем и абсолютным одиночеством эти странные меры предосторожности придавали уединенному дому зловещий вид и казались дурным знаком. Засунув трубку в карман, я на четвереньках пробрался сквозь вереск и папоротник и остановился в сотне ярдов от жилища. Двигаться дальше было опасно — хозяева могли меня заметить, поэтому я уселся на корточки и приготовился наблюдать.
Долго ждать не пришлось. Не успел я расположиться в своей засаде, как дверь распахнулась и на пороге показался человек, представившийся доктором из Гастер-Фелл, — с непокрытой головой и с лопатой в руках. Надо заметить, что прямо перед домом был небольшой огород, где росла картошка, морковь, фасоль, еще какие-то овощи. Сосед занялся земледелием: начал увлеченно копать, полоть, подстригать и подвязывать. Судя по всему, работа приносила ему удовольствие, потому что при этом он не прекращал петь сильным, хотя и не очень мелодичным голосом. Повернувшись к дому спиной, он до такой степени погрузился в работу, что не заметил, как из приоткрытой двери появился тот самый изможденный пожилой мужчина, которого я видел утром. Теперь не составило труда заметить, что это человек лет шестидесяти — морщинистый, сгорбленный и слабый, с редкими седыми волосами и длинным, худым, бескровным лицом. Шаткой походкой, с трудом поднимая ноги, он направился к ничего не подозревавшему товарищу и остановился почти вплотную. Очевидно, шаги или дыханье выдали его присутствие, потому что огородник внезапно обернулся и пристально посмотрел в лицо подошедшему. Оба быстро шагнули навстречу, как будто хотели обняться, но в следующий момент сильный человек бросился на слабого и повалил того на землю, а потом подхватил на руки и, переступая через грядки, поспешно унес в дом.
Несмотря на богатый и разнообразный жизненный опыт, это странное нападение заставило меня вздрогнуть. Возраст старшего из мужчин, его очевидная слабость, неуверенность и раболепие — все свидетельствовало о жестокости поступка. Гнев едва не заставил меня, даже не вспомнив об отсутствии оружия, немедленно отправиться в дом, однако донесшиеся из-за двери голоса подсказали, что мир восстановлен. Солнце уже опустилось за горизонт, и все вокруг, кроме алого пера на шапке горы Пеннигент, погрузилось в серую дымку. Незаметный в угасающем свете позднего вечера, я подошел ближе и прислушался. В доме слышался высокий жалобный голос старшего из мужчин и какие-то странные металлические звуки. А потом вышел доктор, запер дверь на замок и, словно безумный, дергая себя за волосы и беспорядочно размахивая руками, принялся расхаживать вокруг хижины. Спустя некоторое время, когда окончательно стемнело, он быстро пошел куда-то и скоро скрылся из виду. Как только шаги стихли в отдалении, я осмелился подойти поближе. Запертый в доме узник по-прежнему изливал поток невнятных слов и время от времени стонал, как будто от боли. Слова оказались не чем иным, как молитвой: настойчивой, долгой молитвой человека, ощущающего приближение неминуемой опасности. Бесконечное торжественное обращение одинокого страдальца к высшим силам в темноте звучало особенно пронзительно и вселяло благоговейный ужас. Размышляя об уместности вмешательства, я услышал вдали шаги возвращающегося доктора, а потому поспешно подбежал к окну и сквозь решетку заглянул внутрь. Хижина освещалась довольно ярким сиянием — как потом выяснилось, исходившим от атанора[12]. Я смог различить большой стол, уставленный множеством реторт, пробирок и конденсаторов. Все они блестели и отбрасывали на стену странные тени. А в дальнем конце комнаты виднелось похожее на курятник деревянное сооружение, где, стоя на коленях, молился тот самый человек, чей голос я слышал. В красноватом свете лицо его выступало из тени подобно полотну Рембрандта: на бледной, сухой пергаментной коже отчетливо проступала каждая морщина. Впрочем, я успел бросить лишь мимолетный взгляд, а затем отскочил от окна, по камням и вереску поспешил прочь и замедлил шаг, только снова оказавшись в своем спокойном уголке. Бросился на кровать и долго пролежал, снова и снова переживая самое большое потрясение в своей жизни.
Однако уснуть мне не удалось: почти полночи я ворочался и поправлял неудобную подушку. Замеченный в комнате замысловатый научный прибор стал поводом для рождения невероятной теории. Возможно ли, чтобы доктор проводил какие-нибудь сложные дьявольские эксперименты, требовавшие посягательства на здоровье и даже жизнь товарища? Это предположение могло бы объяснить одинокую жизнь среди болот, однако никак не соответствовало той искренней дружбе, свидетелем которой я стал не далее как утром. Что именно — горе или безумие — заставило доктора рвать на себе волосы и размахивать руками, когда он вышел из хижины? И неужели милая Ева Кэмерон принимала какое-то участие в зловещем бизнесе? Что, если по ночам она ходила в этот самый дом? А если так, то что же связывало это странное трио? Как бы я ни старался, как ни напрягал свой воспаленный ум, удовлетворительного ответа на все эти вопросы найти не мог. Когда я все-таки провалился в тяжелый сон, то снова и снова переживал увиденные вечером фантастические картины, а наутро проснулся усталым и нервным. Этим утром мне удалось развеять сомнения относительно того, действительно ли бывшую соседку я видел во время грозы. Прогуливаясь по ведущей к пустоши тропинке, заметил на мягкой земле маленькие, аккуратные следы хорошо обутых ножек. Крохотный каблучок и длинный острый носик туфелек мог принадлежать только очаровательной квартирантке из Киркби-Малхаус. Некоторое время я шел по ее следам, пока те не потерялись на твердой каменистой почве. Однако сомнений не осталось: ночная путешественница направлялась в одинокий странный дом. Но что за сила влекла хрупкую девушку через болота, ветер, дождь и мрак на странное свидание?
Почему я позволил собственному сознанию погрузиться в посторонние мысли? Разве я не гордился тем, что живу в стороне от мирских забот? Разве мог допустить, чтобы все планы и решения утратили силу лишь потому, что новые соседи вели себя необычно? Наивная, недостойная слабость! Долгим, упорным усилием воли я заставил себя выбросить из головы все посторонние мысли и вернуться к прежнему спокойствию. Задача оказалась не из легких. Только через несколько дней, проведенных исключительно дома, я почти преуспел в достижении внутреннего равновесия, однако новое событие вернуло мысли в прежнее русло.
Я уже говорил, что по долине мимо моего дома протекала небольшая речка Гастер-Бек. Примерно через неделю после описанных событий, сидя возле окна, я внезапно заметил, что вниз по течению плывет что-то белое. Поначалу я было подумал, что это может быть тонущая овца, а потому взял палку, отправился на берег и выловил то, что оказалось старой, порванной простыней с инициалами «Дж. К.» в углу. Зловещий смысл находке придавали покрывавшие все полотно пятна крови. В тех местах, где простыня намокла, они казались просто бледными, но на немногочисленных сухих участках кровь была свежей и яркой. Я вздрогнул: страшная улика могла приплыть только из стоявшей в долине одинокой хижины. Какая мрачная кровавая драма могла оставить столь жуткие следы? Пожалуй, я льстил себе, считая, что могу пренебрегать всем родом человеческим, — ведь теперь меня съедали чувства негодования и любопытства. Как можно остаться равнодушным, когда на расстоянии не больше мили происходят страшные события? Как потомок Адама, я не мог устоять перед искушением немедленно раскрыть тайну. Поэтому я запер дверь на засов и отправился вверх по течению в направлении хижины хирурга. Однако не успел уйти далеко, как заметил его самого. Сосед стремительно шагал по склону холма, сбивая толстой палкой всю попадавшуюся на пути растительность и завывая, как сумасшедший. Должен признаться, один лишь вид этого человека развеивал все сомнения относительно его психического здоровья. Когда же доктор подошел ближе, я увидел бандаж на его левой руке. При виде меня он замер в нерешительности, явно не зная, подойти или нет. У меня не было никакого желания задавать ему вопросы, так что я прошел мимо, а он продолжил путь — все так же крича и размахивая дубиной. Когда доктор скрылся из виду, я направился к хижине в надежде найти разгадку происходящему. Подойдя, с удивлением обнаружил, что обитая железом дверь открыта нараспашку. На земле возле крыльца были заметны следы борьбы. Войдя в комнату, я застал полную разруху: и химический прибор, и утварь, и мебель — все было разбросано и поломано. Но, самое примечательное, деревянная клетка была запятнана кровью, а ее несчастный узник исчез. Сердце мое сжималось от жалости, ведь я был уверен, что больше никогда не увижу маленького человека живым. Долина была усыпана невысокими холмиками из серых камней, отмечавших места захоронений. Я окинул их взглядом, гадая, какой из них скрывает следы последнего акта этой долгой трагедии.
В хижине ничто не проливало свет на личности моих соседей. Комнату переполняли химические реактивы и приборы для точных измерений. В углу стоял небольшой шкаф с книгами по естествознанию. В другом шкафу была гора геологических образцов, собранных среди известняка. Это единственные детали, которые я успел заметить: на более тщательный осмотр не было времени, потому что хирург мог вернуться и застать меня в доме. Я быстро вышел и с тяжелым сердцем поспешил к дому. Над пустынной долиной нависла безымянная тень — гнетущая тень тяжкого преступления, которая делала угрюмую пустошь еще мрачнее, а дикие болота — еще печальнее и страшнее. Я спрашивал себя, следует ли немедленно отправиться в Ланкастер и заявить о случившемся в полицию. Подобный поступок неминуемо повлек бы за собой перспективу оказаться главным свидетелем на громком судебном процессе и предстать перед перегруженным работой адвокатом и навязчивыми журналистами, которые начнут совать нос в мою собственную жизнь. Разве для этого я удалился от других смертных и поселился в диком, уединенном месте? Мысль о подобной популярности вызывала отвращение: лучше подождать и понаблюдать, не предпринимая никаких решительных шагов до тех пор, пока у меня не появится четкого понимания увиденного и услышанного.
По дороге домой хирурга я не встретил. Однако, вернувшись, с негодованием увидел, что в мое отсутствие кто-то нарушил святость моего уединения. Ящики были выдвинуты из-под кровати, шторы неаккуратно отдернуты, стулья переставлены. Даже кабинет подвергся грубому вторжению: на черном бархатном ковре остались грязные следы. Даже в лучшие времена я не отличаюсь терпимостью, а вторжение на личную территорию и столь методичный обыск возмутили и повергли в ярость каждую клетку и без того встревоженного существа. Проклиная все на свете, я снял с гвоздя старую кавалерийскую шашку и осторожно провел пальцем по острому лезвию. В самой его середине осталась глубокая зазубрина — след того знаменательного дня, когда мы вытеснили из Орлеана Ван Дер Танна: ключица баварского артиллериста оказалась очень твердой. И все же оружие было вполне пригодно. Я положил шашку в изголовье кровати — на тот случай, если придется оказать незваному гостю достойный прием.
Ночью поднялся ветер. Разыгралась буря, а луна скрылась среди рваных облаков. Повергая ниц стонущие кусты вереска, над болотом свистели и рыдали отчаянные порывы. Время от времени в окно стучали капли дождя. Почти до полуночи я корпел над трудом о бессмертии, созданным александрийским платоником Ямвлихом Халкидским, о котором Юлиан Отступник сказал, что этот философ — последователь Платона во времени, но не в гениальности. Наконец, устав и захлопнув книгу, я открыл дверь с намереньем перед сном взглянуть на унылую пустошь и беспокойное небо. Но едва переступил порог, как порыв ветра вырвал из трубки искры и отправил их танцевать в темноте. В тот же миг в прорехе между тучами показалась яркая луна, осветив сидящего на холме, не далее чем в двух сотнях ярдов, того самого человека, который назвал себя хирургом из Гастер-Фелл. Положив руки на колени, а подбородок на руки, он неподвижно смотрел на мою дверь.
При виде зловещего часового я похолодел от ужаса: стоит ли говорить, что мрачная, таинственная обстановка его жилища овеяла соседа ореолом опасности, а время и место его появления значительно усилили впечатление? Однако уже спустя мгновенье мужественный огонь гнева и уверенности в себе изгнал мелочные опасения, и я решительно направился к нежданному посетителю. При моем приближении он встал, луна осветила печальное бородатое лицо и блестящие глаза.
— Что все это значит? — возмущенно вскричал я, подходя. — Какое право вы имеете шпионить за мной?
Доктор покраснел от обиды.
— Жизнь в сельской местности заставила вас забыть о манерах, — возразил он оскорбленно. — Пустошь принадлежит не вам. Она общая.
— Еще скажите, что мой дом — тоже общий, — горячо продолжил я. — Вам же хватило бесстыдства рыться в моих вещах!
Собеседник вздрогнул, и его лицо отразило крайнее волнение.
— Клянусь, я здесь ни при чем! — воскликнул он. — Я ни разу в жизни не переступил порог вашего дома! Ах, сэр, поверьте, над вами нависла смертельная опасность! Прошу, соблюдайте осторожность!
— Достаточно! — решительно перебил я. — Я собственными глазами видел тот трусливый удар, который вы нанесли, когда думали, что вас никто не видит. А еще я был в вашем доме и знаю все, что должен был узнать. Если в Англии действует закон, висеть вам на виселице за все ваши преступления! Что же касается меня, сэр, то я старый воин и я вооружен. Я не собираюсь запирать дверь. Но знайте: если вы или кто-нибудь другой осмелитесь нарушить покой моего жилища, то сделает это с риском для собственной жизни.
С этими словами я решительно повернулся на каблуках и зашагал к дому. А когда подошел к двери и оглянулся, то увидел, что доктор по-прежнему неподвижно стоит среди вереска, опустив голову, и смотрит на меня. Всю ночь я почти не спал, но больше ни разу не слышал голоса своего странного часового, а утром, выглянув за дверь, не увидел и его самого.
Два дня ветер дул все сильнее и сильнее, то и дело принося дождь, а в конце третьего дня разразилась самая страшная гроза, которую мне доводилось видеть в Англии. Над головой беспрестанно рычал гром, а вспышки молнии ослепительно озаряли небо и землю. Ветер не утихал, лишь временами переходил в жалобное рыданье, а потом снова и снова принимался яростно реветь и биться в окна с такой силой, что начинали дрожать стекла. Воздух переполнился электричеством. Под его воздействием, в сочетании с недавними таинственными событиями, я потерял сон и начал раздражаться по любому поводу. Ложиться спать было бесполезно, равно как бесполезно было пытаться сосредоточиться на чтении. Поэтому, вполовину убавив свет лампы, я просто устроился в кресле и предался раздумьям. Ощущение времени пропало, а потому не помню, как долго я просидел, затерявшись в пространстве между мыслями и дремотой. Наконец, часа в три-четыре, я вздрогнул и очнулся. Причем не просто очнулся — все мои чувства и нервы обострились. Осмотрев в тусклом свете комнату, я, однако, не обнаружил ничего, что могло бы вызвать внезапную тревогу. Хорошо знакомая комната, мокрое от дождя окно, грубая деревянная дверь — все вокруг было точно таким же, как всегда. Я попытался убедить себя, что смутное беспокойство вызвано утомлением и чутким сном, но в тот же момент понял, что именно меня встревожило. Звук. Звук человеческих шагов за стенами моего одиноко стоящего дома.
Среди завывания ветра, раскатов грома и стука дождя я отчетливо слышал глухие звуки крадущихся шагов. По траве, по камням, то останавливаясь, то возобновляясь, шаги упорно приближались. Я сидел, затаив дыхание, прислушиваясь к жуткому звуку. Вот шаги стихли возле двери и сменились тяжелым дыханьем. Так дышит человек, которому пришлось идти долго и быстро. Только тонкая дверь отделяла меня от запыхавшегося ночного путника с легкой поступью. Я не трус, однако ненастье, недавнее странное предупреждение об опасности и близость таинственного гостя до такой степени меня напугали, что во рту пересохло, а дар речи мгновенно пропал. Не отводя глаз от двери, я дотянулся до шашки. В душе я молился, чтобы тот, кто стоит на пороге, хотя бы постучал, окликнул или еще как-то подсказал, кто он есть. Любая известная опасность казалась лучше ужасного молчания, нарушаемого лишь тяжелым ритмичным дыханием.
При мигающем свете гаснущей лампы я видел, как вибрирует дверной засов, словно на него давят извне. Медленно-медленно он сдвинулся с места и освободился из гнезда. На четверть минуты или чуть больше наступила полная тишина. Я сидел молча и, сжимая рукоятку шашки, неотрывно смотрел на дверь.
Затем так же медленно дверь ожила, шевельнулась в петлях, и сквозь щель с улицы проник холодный влажный воздух. Беззвучно, так что петли даже не скрипнули, дверь открылась. Когда щель выросла до размеров неширокого проема, я увидел на пороге похожую на тень фигуру и бледное лицо, которое в упор смотрело на меня. Черты лица казались человеческими, а глаза нет. В темноте они сияли зеленоватым светом, а в блуждающем злобном взгляде ощущался дух убийства. Я вскочил и замахнулся обнаженной шашкой, но в этот миг с диким воплем к двери бросилась другая фигура, заметив которую мой призрачный гость испуганно вскрикнул и, повизгивая, словно побитая собака, бросился прочь. Два фантастических существа исчезли в ночной тьме, поглощенные бурей, из которой возникли, как воплощение завывающего ветра и плачущего дождя.
Все еще дрожа от недавнего ужаса, я застыл у двери, глядя в темноту. Крики беглецов все еще звенели в ушах. Вдруг новая вспышка молнии ярко, как днем, осветила всю округу. В ее неестественном сиянии я увидел, как вдали, на холме, одна темная фигура преследует другую, стремительно убегающую. Даже на значительном расстоянии контраст между ними не оставил сомнений относительно того, кому они могли принадлежать. Убегал маленький пожилой человек, которого я счел мертвым, а догонял его сосед-доктор. На миг неземной свет представил их со всей очевидностью, а в следующее мгновенье оба бесследно исчезли во тьме. Повернувшись, чтобы войти в комнату, я задел ногой какой-то предмет. Наклонился и поднял прямой нож, сделанный из свинца. Он был такой мягкий и хрупкий, что выбор оружия показался странным. Более того, острие было ровно срезано, что делало его еще более безвредным. Лезвие, однако, было старательно заточено о камень, о чем свидетельствовали оставшиеся царапины, так что в руке фанатичного убийцы нож все-таки представлял серьезную опасность. Очевидно, злоумышленник выронил его, когда при неожиданном появлении доктора обратился в бегство. Сомневаться в цели визита не приходилось.
«И что же все это означает?» — спросите вы. Многие драмы, свидетелем которых мне довелось стать за годы скитаний — некоторые были не менее странные и поразительные, чем эта, — так и не получили того окончательного, исчерпывающего объяснения, которого вы требуете. Судьба способна сочинять необыкновенные истории, однако заканчиваются они, как правило, вопреки всем художественным законам и без соблюдения условностей литературного приличия. Но сейчас, когда я заканчиваю свой рассказ, на столе передо мной лежит письмо, которое прилагаю без комментариев, поскольку оно способно прояснить все, что осталось во тьме.
Психиатрическая лечебница Киркби
4 сентября 1885 года.
Сэр, я отчетливо сознаю, что должен извиниться и объясниться относительно недавних пугающих и таинственных, с Вашей точки зрения, событий, серьезно нарушивших ту спокойную жизнь, к которой Вы стремитесь. Понимаю, что следовало навестить Вас наутро после возвращения отца; однако, зная Вашу нелюбовь к визитам и — простите — крайне вспыльчивый нрав, решил ограничиться письмом. Во время нашей последней беседы я хотел сообщить то, что сообщу сейчас, однако Вы обвинили меня в каком-то преступлении и внезапно удалились, так что я ничего не успел сказать.
В свое время мой бедный отец активно работал врачом общей практики в Бирмингеме, где его до сих пор помнят и уважают. Однако примерно десять лет назад у него проявились симптомы умственного расстройства, которые мы объяснили утомлением и перенесенным солнечным ударом. Чувствуя, что не обладаю достаточной компетенцией для диагностики и лечения столь серьезного состояния, я сразу обратился за консультацией к светилам в Бирмингеме и Лондоне. Кроме того, мы получили консультацию знаменитого психиатра, мистера Фрейзера Брауна, который заключил, что заболевание носит эпизодический характер, однако во время приступов может оказаться чрезвычайно опасным. «Вероятны две склонности: к убийству и к религиозному фанатизму, а в ряде случаев присутствуют обе. Больной может месяцами вести вполне нормальную жизнь, совсем как мы с вами, а потом внезапно сорваться и погрузиться в иную реальность. Оставив отца без постоянного наблюдения, Вы возьмете на себя огромную ответственность», — заключил он.
Реальность доказала справедливость диагноза. Недуг бедного отца привел к одержимости как религией, так и убийством, причем обострения наступали неожиданно, после месяцев полной вменяемости. Не стану утомлять Вас описанием тех ужасных испытаний, которые пришлось пережить семье. Достаточно сказать, что с Божьей помощью нам все-таки удалось сохранить несчастные безумные руки чистыми, не запятнанными кровью. Сестру Еву я отправил учиться в Брюссель, а сам всецело посвятил себя уходу за отцом. Он страшно боялся психиатрических лечебниц и в минуты просветления настолько жалобно умолял, чтобы я не отдавал его в подобное заведение, что отказать в просьбе не хватало сил. Со временем, однако, приступы участились и стали настолько острыми и опасными, что ради спокойствия окружающих я решил увезти отца из города и вместе с ним поселиться в самом уединенном месте, какое только удалось найти. Этим местом, как Вы уже, конечно, поняли, оказался именно Гастер-Фелл. Здесь мы с отцом живем уже несколько лет.
Обладая приличным капиталом и увлекаясь химией, я получил возможность проводить время с достаточным комфортом и пользой. В здравом уме несчастный отец вел себя покорно, как ребенок: трудно было желать лучшего компаньона. Мы вместе построили деревянное убежище, где он смог бы скрываться во время приступов болезни, а я укрепил окна и дверь, чтобы, чувствуя приближение плохого периода, удерживать его в доме. Оглядываясь назад, могу с уверенностью утверждать, что принял все мыслимые меры предосторожности: даже позаботился о безопасных столовых ножах — сделанных из свинца и лишенных острия, чтобы не позволить больному в минуту безумия совершить убийство.
В течение нескольких месяцев после переезда на пустошь отец казался здоровым. То ли благодаря целительному воздуху, то ли из-за отсутствия стимулов к насилию за все это время ужасное заболевание ни разу не проявилось. Однако приезд соседа выбил его из колеи. Ваше появление — в первый день, вдалеке — пробудило дремавшую болезнь. В тот же вечер отец неслышно подкрался ко мне с камнем в руке и наверняка бы убил, если бы я не повалил его на землю и не отнес в клетку, прежде чем он пришел в себя. Несложно понять, что внезапное обострение привело меня в состояние глубокой печали. Два дня подряд я пытался успокоить отца. На третий день показалось, что ему стало лучше, но — увы! — это была всего лишь хитрость безумца. Он тайком снял со стены клетки две планки, а когда я, поверив в ремиссию, занялся химическими опытами, напал на меня с ножом в руке. Во время потасовки серьезно поранил мне запястье, а пока я пытался остановить кровь, выскочил из дома и убежал в неизвестном направлении. Рана не помешала мне несколько дней подряд бродить по пустоши и в безнадежных поисках проверять палкой каждый куст. Я не сомневался, что рано или поздно отец попытается убить нового соседа. Уверенность окрепла после слов о том, что кто-то заходил в дом, когда Вас там не было. Пришлось ночь напролет охранять не только Ваш покой, но и Вашу жизнь. На болоте я нашел убитую и жестоко растерзанную овцу и понял, что, во-первых, у беглеца есть пища, а во-вторых, что им по-прежнему владеет одержимость убийством. И вот, наконец, мои предположения оправдались: отец попытался на Вас напасть. Если бы я не успел вмешаться, один из вас двоих непременно бы погиб. Он убежал, а когда я догнал его, начал сопротивляться, как дикий зверь. В полном отчаянье я сумел скрутить безумца, а потом на руках принес домой. Убедившись, что надежды на полную или хотя бы длительную ремиссию нет, уже на следующее утро я доставил отца в лечебное учреждение. Рад сообщить, что, кажется, он понемногу приходит в себя.
В заключение позвольте, сэр, выразить сожаление в связи с доставленными неудобствами и пережива- ниями. Поверьте, что неизменно остаюсь к Вашим услугам.
P. S. Сестра Ева просит передать Вам привет. Она рассказала, что некоторое время вы были соседями в Киркби-Малхаус и что однажды ночью встретились на болоте. Из всего изложенного выше Вы наверняка поймете, что после возвращения Евы из Брюсселя я не решился привезти ее домой, а предпочел, чтобы дорогая сестра поселилась в деревне в полной безопасности. Но даже после этого не смог допустить, чтобы она увидела отца в тяжелом состоянии, поэтому мы встречались только по ночам, когда больной спал.
Такова история странной семьи, чей жизненный путь причудливым образом пересекся с моим. После той страшной ночи я больше ни разу не видел этих людей и не получал других известий, кроме приведенного письма. Сам я по-прежнему живу в Гастер-Фелл, погрузившись в секреты прошлого. Но когда гуляю по пустоши и вижу среди камней маленькую, теперь уже пустующую хижину, непременно вспоминаю и странную драму, и необыкновенную пару, нарушившую мое уединение.