Я. Итак, «Химера».

Я. Веселая вещь. Вообще-то я пишу в состоянии депрессии, вы бы могли об этом догадаться. Ну так вот, история такая. Друзья раскопали карту, на которой указано, где зарыт сундучок с сокровищами. Это я уже выкинул в интернет, так что желающие могут ознакомиться, ссылок не даю, все на моей странице.

Я. Далее?

Я. Далее я посмотрел «Солярис» и башню мне свернуло навсегда. Думаю, дальнейшая наша беседа не имеет никакого смысла. Знаете, как это было?

Я. Нет.

Я. Октябрь. Вазы и лебеди в Летнем саду. Пельменная, тогда еще дешевая. Потом сеанс.

Это было круто.

Я. Чем круто?

Я. Здорово. Вам не понять.

Мы с мамой гуляли, а потом пошли в кинотеатр «Титан» или «Великан», не помню… В общем, в тот, который был тогда на Невском. Его еще не срубили тогда. Меня воткнуло. А, «Титан»!

Я. Возвращаемся к теме. Пишете, ну!

Я. Честно говоря, вы сволочь какая-то, копаетесь в моих мозгах…

Я. Ладно, проехали.

Я. Вот ведь мерзавец… Извините.

Я. Да ладно, чего уж там. Не святой.

Я. Казалось бы, я должен был продолжить писать фантастику, но меня прикололо по реализму. Хотя и в авангардистском духе. Слова «постмодернизм» я тогда не знал, хотя писал совершенно постмодернистски.

Я. То есть бредово и непонятно?

Я. Бредово — да, но вполне понятно. Я врубался, что книга или сценарий должны быть написаны внятным языком. Хотя дико любил и люблю непонятные вещи. Тут дело вот в чем. Автор может нагнать пурги, а может просто опережать время. Или ты его не понимаешь по узости своего кругозора. Так вышло с «Восемью с половиной». Пошли мы всей кодлой на это кино в 1986 году, когда фильм вышел в прокат. Перестройка и все такое прочее. Вышли из кинотеатра весьма оплодотворенные, хотя, клянусь, никто ничего не понял. Но впендюрило по самое некуда! И только в тридцать шесть лет я «догнал» эту картину, пересмотрев ее по видику. Еще пример? «Маска» Лема. Даже крутые лемоиды считают эту вещь малоудачной, проходной. А я врубился! В 39. В общем, для понимания некоторых вещей важен даже не уровень образования, а обычный жизненный опыт. А как с «Солярисом»? Прочитал я его классе в четвертом или пятом (естественно, в урезанном переводе Брускина, откуда был выброшен самый смак типа «Планета в оргазме». Подонки эти редакторы, вот что скажу! Впрочем, и в полном варианте Брускина этого нет — сие есть в переводе Гудимовой и Перельман; как уж там в оригинале, не знаю, еще не дошел) и сдурел конкретно. В Космосе могут встретиться очень злые явления! Для большинства фантастов, в чем их беда, зло заключается в чудовищах, пожирающих стройных блондинок. Здесь же все построено на непонимании. Разум Океана настолько отличен от человеческого, что он, разум человеческий, попросту не в состоянии въехать, как мучительны для людей его эксперименты. Так ребенок давит жуков или опускает кошку в помойное ведро, держа ее за хвост. В славянской литературе, особенно, как вы знаете, в русской, очень популярен мотив «Кто виноват?» Пан Лемушка — молодец, он перешагнул эту фигню. Был ли он первым? Вот Чапек, которого я тоже очень люблю, был поначалу релятивистом. То есть считал, что у каждого своя правда. Да ведь не он изобрел релятивизм! Когда в 1933 засветился подонок Гитлер, Чапек сменил настройки. И написал «Войну с саламандрами». Впрочем, похоже, я гоню, от релятивизма он отказался раньше. Кстати, эта штука, «Война с саламандрами» двойственно-зеркальная, и, по-моему, ни один критик или читатель этого не поняли. Явная тема фашизма возникает только в конце. Какие они нехорошие, эти саламандры! А вы, людишки, на буй пробудили у них разум? Жили они, эти саламандры, не тужили, и тут появляются человечки и заявляют: «Хреново живете, ребята. Вот вам лопаты, электромоторы, телевизоры»… Доброе дело сделали!

Я. Телевизоров тогда считай, что и не было. Ничего, что я на ты?

Я. Валяй. И не цепляйся к словам. Хотя раскрутил ты меня на базар, факт. И несу я какую-то чушь.

Я (вежливо). Отчего же, нет, нашим читателям будет очень интересно.

Я. Читатели! (Меня понесло; пиво действовало, но еще больше на меня действовал мой собеседник; не часто ведь удается общаться с умными людьми!) Читательницы, ты хотел казать? Ведь наша нация — самая читающая в мире, а в гендерном плане, сам знаешь, куда перекос. Смех один! Донцова и иже с ней — литература? Я стал самым настоящим женоненавистником. Когда я слышу или читаю о том, что какая-то тетка имярек увлекается фотографией, литературой, кино, театром или живописью, возникает стойкий рвотный рефлекс вкупе с головной болью.

Я. Ну это вы… ты загнул. Есть ведь исключения. Аушра, или Асанова. Лиза Джеррард. Я эти фамилии или ники, как ты догадываешься, взял «с потолка». Если подумаю, найду еще массу примеров.

Я. Так вот в том-то и дело, что это исключения, которые вовсе не подтверждают правила! Какой дурак породил мысль, что исключения подтверждают правила?!

Я. Ну ладно, не кипятись. Попробуй мыслить конструктивно.

Я. Ага, ладно. Но вот посуди сам: баба ведь ничего не создает, в лучшем случае только исполняет.

Я. Ты груб.

Я. Да. Зато правдив. Это шокирует. Мы живем в мире перевернутых ценностей, поэтому любая здравая мысль кажется на первый взгляд бредовой.

Я. Поясни, пожалуйста.

Я. Легко! По зомбоящику постоянно показывают убийства. Это норма. А порнография запрещена, это видите ли, нехорошо! То есть убивать — по кайфу, а продолжать свой род — нет. Ты подумай, какая это патология! Периодически в СМИ возникает бурление говн: ах, как же оградить бедных деток от порнографии. А насчет того, что идет явная пропаганда насилия, все дружно молчат! Приелась уже тема! Наскучила, как летающие тарелки. Заметь, в советские времена мы любили осуждать «ихние» нравы, и в этом была какая-то суть! Фильтры в браузерах меня умиляют, я счас разрыдаюсь горькими слезами. Да ваши детишки так перенастроят компьютер, что вы винду не загрузите. Короче, хрень и полный массаракш. Да вообще-то порнуха — благо!..

Я. Что?!..

Я. То́! Потому что человек, посмотрев порнуху, не пойдет на убийство, изнасилование и прочие преступления! Доказано статистикой! А вот эротика — то, что сейчас называют эротикой — полная лажа, за редкими исключениями. Потому что это пошлость. Пусть лучше будет порно.

Я. А порно — не пошлость?

Я. Нет. Порно попросту вне понятий пошлость — не пошлость. Скажем так, за гранью добра и зла.

Я. Тяжело… Ну и унылую картитнку ты соорудил… Как-то не весело.

Я. А что, я не прав? Ты посмотри вокруг. Одна сплошная шняга.

Я. Может, все не так уж и хреново?

Я. Хреново! Еще как хреново! Это катастрофа! Мы сидим на пороховой бочке с зажженным фитилем, только горит он медленно! Ко всему ведь подлец человек привыкает, как заметил Достоевский!

Я. Слушай, да ты злой мужик!

Я. Злой, конечно! Отчасти ты сам виноват: приперся тут со своими дурацкими вопросами. Знаешь, как достали?

Я. Кто?

Я. Вы. Люди.

Я. То есть ты не человек, что ли?

Я. Я хоббит. Или марсианин. Считай меня кем угодно, только не человеком.

Я. Опаньки! Это что, гордыня?

Я. Вовсе нет. Я не хочу сказать, что лучше вас. Может быть, лучше и вы. Я другой.

Я. Стань иным, выйди из мрака…

Я. Ну да. Не понимаю, почему пипл тащится с Лукьяненко? Писатель коммерческий, типа Кунина. Я не хочу сказать, что он плохой! Вот Дюма, например, срубал бабло, так он это делал кошерно. Вообще (уж не помню, кто это сказал) есть один-единственный критерий оценки своей работы: стыдно тебе за это или нет.

Я. А хорошо сказано!

Я. Да. Правда, есть людишки, у которых совесть отсутствует напрочь. Та же Донцова, например, или сочинительницы бесконечных так называемых «дамских» романов. Хотя и там попадаются книги неплохие, не шедевры, конечно, но читабельные.

Я. Можешь привести пример?

Я. Пожалуйста. Прихожу я как-то на работу, а под прилавком, рядом с кассовой машинкой лежит какая-то хрень без переплета. У меня, знаешь ли, есть дурацкая привычка: текст должен быть прочитан. Любой.

Я. И тебя вцепило.

Я. Ты будешь смеяться, но именно так и произошло. Два дня я ломал голову: кто же оставил такой подарок? В магазине работали две барышни: назовем их условно Ира и Катя. Будем корректны, как это ныне модно. Ну, Ира-то точно такую фигню не читает. А Катя? Я о ней просто не подумал!

Я. Вот головоломка!

Я. Покруче кубика Рубика! В конце концов оказалось, что на моих выходных в отделе работала Катя и этот покетбук позабыла. На исходе второго дня я его дочитал. На третьем мы пересеклись и я книжку ей вернул.

Я. Представляю ваш диалог…

Я. Ничего подобного! «Ну как?» — спросила Катя. «Ништяк!» — ответил я.

Я. Скажи честно, бухал?

Я. Нет. Но ты прикинь коллизию: Италия, 1860-е годы. В Америке отменили рабство, у нас — крепостничество. В Италии была своя суета. Тот самый Гарибальди — помнишь такого? — вставил пистон, кому нужно. В общем, мрак был еще тот. Война — дерьмо, а гражданская — вдвойне.

Я. И?

Я. Ну, короче, героиня, эмансипированная такая тетка (причем ее эмансипированность не вызывает отвращения почему-то) находит в кустах бойца, истекающего кровью. Причем он — враг! С другой стороны, понятно? Но она тетенька добрая, и несмотря на свою дурацкую эмансипированность, героя выхаживает. Чуешь, к чему базар идет? Не чуешь. А братец ее — крутой вояка, но находится по эту сторону баррикад.

Я. Честно говоря, лажа какая-то!

Я. Лажа полная! Но я двое суток забивал на клиентов — так было интересно!

Я. Ты чокнулся.

Я. Чокнулся! Это я к тому, что даже у великих есть слабости, и их нужно прощать.

Я. Кого? Великих или их слабости?

Я. Кончай фуфло гнать! Ввалился тут, паришь меня…

Я. Извини. Но мы опять куда-то уехали. Наш диалог был о том, как ты пишешь.

Я. Нет, наш диалог был не о том! Я ненавижу людей!

Я (оперативно перехватывая тему). А для кого же ты пишешь, дорогой? Для себя?

Я (после некоторого раздумья). Опустил ты меня, друг, ох и опустил… По самое некуда…

Я. Ладно, успокойся! Я всего лишь корреспондент. Скоро уйду, а ты будешь лобызаться со своей виндой.

Я. Легко вам говорить, журналюги продажные! Сначала душу вынете, а потом… Ну ладно, утираю сопли. (После небольшой паузы). Гады! Культуру убили!

Я молчу.

(Собираюь с мыслями). Ну ладно, продолжим это хреново интервью. На чем мы остановились?

Я. Я уж теперь и не знаю, как к вам обращаться. Ваше Величество?

Я. Базарь по теме!

Я. А, это понятно! (Быстро). Что было после «Химеры»?

Я. А после «Химеры», как я уже говорил выше, меня пробило по реализму. И решил я написать драму.

Я. Во как.

Я. А то. Это была большая головная боль.

Я. Поделись.

Я. 27 вариантов — это не хухры-мухры?

Я. Вот теперь ты́ меня опустил.

Я. Кстати, должен признаться: многие варианты, о которых я тебе говорил, остались только в моей голове, написаны не были. Признаюсь честно. О-па, мы забежали вперед. Ведь был еще «Отчет».

Я. Ну-ка, расскажи, пожалуйста. (Начинаю насиловать нетбук).

Я. Написано это было в том же злосчастном седьмом классе, когда меня посетила первая любовь. Эй, ты что, чувак, врубил диктофон? Мне это не нравится.

Я. Нет, клянусь.

Я. Ну ладно. В общем, я поплыл. Это было такое светлое чувство! (Про себя). Опять, блин, параша!

Я. Жалеешь?

Я. Нисколько. Так вот, тогда у меня было столько сил, что я не стал впадать ни в какую депрессию, а накатал повесть, аж на 90 рукописных страниц, почерк у меня весьма убористый. Это был сюжет опять-таки с инопланетянами, правда, появились они в конце.

Я. Интересно, расскажи.

Я. Ну вот такая история: приходит в класс новенькая и сажают ее (вот, блин, еще словечко!) на камчатскую парту, где охреневает лузер, alter ego автора. Озабоченный постройкой микроавтомобиля. Так что ты думаешь? Эта мадемуазель затаскивается с идеи и начинает помогать мэнчику с запчастями, железом, фанерой и прочим. Сечешь поляну?

Я. Секу.

Я. Дальше происходит такая романтическая история: Саша и Наташа (дико оригинальные имена, не правда ли?) заводят мотор автомобиля и катят в лес. Но автомобиль-то недоделанный! О такой чепухе, как о фарах, Саша не позаботился. Тут, ясен пень, ночь.

Я. (Потирая руки). Эротика?

Я. Как бы не так! Параллельный сон на креслах автомобиля!

Я. Жестоко.

Я. А что делать? Я был почти святым. Прототипчик Наташи, правда, тогда уже вовсю расставлял ножки, но я-то об этом не знал. Короче: переспали они в лесу (эх, как романтично), да и вернулись домой. Затем Саша нашел перстень.

Я. Перстень? Какой?

Я. Золотой. Очень красивый. Сашина мама, будучи работницей ломбарда, сказала, что это очень дорогая вещь.

Я. И Саша его подарил…

Я. Конечно! Наташе. Это была, понятное дело, ошибка. Потому что спустя двое суток с ним вступили в мозгодрочерский, пардон, ментальный, контакт, инопланетные чуваки и сказали, что, мол, это не простой перстень, а отчет их предыдущей экспедиции, посетившей Землю аж 12 500 земных лет назад, когда грохнулась Атлантида. Информация же записана в двоичном коде, не зря Саша видел в псевдоянтаре перстня какие-то непонятный блестки. Это и были единички, пустота между ними — нолики. Наташу взяли в заложницы, вот злодеи!

«Так в чем проблемы, челы! — возопил Саша. — Забирайте вы свой отчет, главное, Наташу верните!» Все оказалось слегка заморочно. Инопланетцы забили стрелку не где-нибудь, а на той самой поляне, где Саша с Наташей, извини за выражение, спал. Ну что. Прикатывает он туда на своей тачке (с двигателем Д-6)…

Я. (Корчусь от смеха). Не могу…

Я. Я тоже… Но как-то продолжаю. А там, представляешь, стоит ракета! Высотой всего четыре метра, но все у нее в порядке: дюзы, головная часть… И дверь, гостеприимно открытая. Саша забирается в звездолет, жмет какую-то кнопку… Блин, где-то это уже было… И выходит, значит, на орбиту Земли.