За два столетия до происходящих событий большинство жителей Южной Шотландии приняло пресвитерианство. Некоторые кланы Северной и Северо-Западной Шотландии последовали их примеру, но другие, например Фрэзеры и Маккензи, сохранили свою католическую веру. Особенно Фрэзеры, благодаря их крепким фамильным связям с католической Францией.

В Бофортском замке была небольшая церквушка, где молился сам граф и члены его семьи, но местом погребения всех Ловатов служило Болийское аббатство, изрядно разрушенное временем; пол в алтаре, лишенном крыши, плотно устилали могильные камни.

Это было тихое место, и, несмотря на холодную промозглую погоду, я иногда там прогуливалась. Не знаю, таил ли старый Саймон какие-нибудь планы по отношению ко мне или испугался слов Джейми, сравнившим меня с Дамой Элизет — оказалось, это была легендарная «белая женщина», или целительница, шотландский эквивалент Белой Дамы, — но больше никаких угроз я не слышала. Кроме того, я была уверена, что никто не посмеет напасть на меня среди надгробных камней умерших Фрэзеров.

Однажды, через несколько дней после сцены в кабинете, я шагнула в пролом стены, окружающей разрушенное аббатство, и сразу обнаружила, что я здесь не одна. К порыжевшему могильному камню прислонилась молодая женщина, которую я видела у дверей кабинета Ловата. Ноги были вытянуты, как у аиста, руками она обхватила себя, чтобы согреться.

Я было повернула в сторону, но она увидела меня и знаком подозвала к себе.

— Вы леди Брох-Туарах? — спросила она тихим голосом с шотландским акцентом; впрочем, скорее это было утверждением, чем вопросом.

— Да. А ты… Мэйзри?

Слабая улыбка осветила ее черты. У нее было своеобразное, слегка асимметричное лицо, как на картинах Модильяни. Длинные черные волосы рассыпаны по плечам. В них поблескивала седина, хотя она, несомненно, была еще молода.

— Мне было видение, — сказала она.

Широкая улыбка раздвинула ее слегка кривой рот.

— Вы и мысли читаете? — спросила я.

Ветер, гуляющий меж полуразрушенных стен, унес вдаль звук ее смеха.

— Нет, миссис. Я читаю по лицам, а…

— А мое — открытая книга, я знаю об этом.

Какое-то время мы стояли рядом, глядя на небольшие подтеки грязи на камне и жесткую бурую траву, которой порос церковный двор.

— Говорят, вы Белая Дама, — выпалила вдруг Мэйзри.

Я чувствовала, что она внимательно меня разглядывает, но не ощущала никакой нервозности, обычной в таких случаях.

— Да, говорят, — согласилась я.

— О…

Она не сказала больше ни слова, просто стояла и рассматривала свои ноги, длинные и изящные, одетые в шерстяные чулки и кожаные сандалии. Мои собственные ноги, обутые более надежно, стали замерзать, и я подумала, что, наверное, она озябла до костей, если находится тут уже какое-то время.

— Что вы здесь делаете? — спросила я. — Аббатство — прекрасное тихое место в хорошую погоду, но не в холодную зимнюю слякоть.

— Я прихожу сюда подумать, — сказала она, погруженная в свои мысли, и слабо улыбнулась.

О чем бы она ни думала сейчас, мысли ее были не очень веселыми.

— Подумать о чем? — поинтересовалась я, пристраиваясь на камне рядом с ней.

На могильной плите была изображена фигура поверженного рыцаря, прижимающего к груди кинжал, рукоять которого походила на крест.

— Я хочу знать — почему! — с жаром сказала она.

Ее худое лицо вдруг побледнело от гнева.

— Что «почему»?

— Почему! Почему я вижу, что должно произойти, но ничего не могу сделать, чтобы остановить это или изменить. Какая польза от такого дара? Это не дар, а проклятие, хотя я ничем не заслужила его!

Она обернулась и злобно взглянула на Томаса Фрэзера, безмятежно смотрящего из-под шлема, сложив руки на рукояти меча.

— А может, это твое проклятие, старый греховодник? Или всей твоей проклятой семьи? Вы когда-нибудь думали об этом? — неожиданно спросила она, повернувшись ко мне.

Ее брови выгнулись дугой над карими глазами, в которых сверкали искры гнева.

— Вы никогда не думали, что дар, который мы получили, нужен не нам, а кому-то другому, а мы из-за него обречены на страдания. Никогда не думали об этом?

— Не знаю, — медленно произнесла я. — Хотя да, я вас понимаю. Конечно, вы все время задаете себе этот вопрос: ну почему я? И никогда не находите на него ответа. Вы думаете, что у вас есть дар, потому что таково проклятие семейства Фрэзер — заранее знать о времени смерти? Дьявольский замысел.

— Верно, дьявольский, — с горечью согласилась она и прислонилась спиной к саркофагу из красного камня, выглядывающему из-под снега. — А вы как думаете? Сказать ему?

Я вздрогнула:

— Кому? Лорду Ловату?

— Да. Его светлости. Он спрашивает меня, что я вижу, и бьет меня, если я отвечаю, что ничего. Он знает, он видит по моему лицу, когда у меня бывают видения. Но мне хватает силы лишь на одно — чтобы молчать.

Длинные белые пальцы нервно теребили складки мокрого плаща.

— Но ведь всегда есть какой-то шанс! — Голова Мэйзри была низко опущена, и капюшон плаща скрывал ее лицо от моих глаз. — Есть шанс, что после моих слов можно что-нибудь изменить. Время от времени так и бывает. Я сказала Лахлану Гиббонсу, что видела его зятя запутавшимся в водорослях и что морские угри выглядывали из-под его рубахи. Лахлан тут же отправился к зятю и продырявил его лодку.

Она засмеялась.

— Господи, какой тогда поднялся шум! Но когда на следующей неделе случился сильный шторм и трое рыбаков утонули, зять Лахлана сидел дома и ремонтировал лодку. А когда я увидела его в следующий раз, рубаха на нем была сухая и никаких водорослей.

— Да, случается и такое, — тихо сказала я. — Иногда.

— Иногда, — кивнув, повторила она, все еще не отрывая глаз от земли.

У ее ног лежала леди Сара Фрэзер. Надгробный камень венчало изображение черепа над перекрещенными костями, а надпись гласила: «Сегодня моя очередь, завтра — твоя».

— А иногда нет. Когда я вижу человека, завернутого в простыню, он заболевает, и тут уж ничего не поделаешь.

— Возможно, — ответила я, глядя на свои руки, лежавшие на камне.

Без лекарств, без медицинских инструментов, без знаний болезнь была неотвратимым приговором. Но если бы рядом оказался врач и ему было бы чем лечить, тогда другое дело. Возможно, Мэйзри видела тень подступающей болезни, вполне реальные, но еще излечимые симптомы, такие как лихорадка или сыпь. И недостаток медицинских знаний, неспособность прочитать эти симптомы приводили к смертному приговору. Так ли это? Я никогда не узнаю.

— Нам не дано знать, — сказала я, поворачиваясь к ней. — Нам открыто то, что неведомо другим, но почему и как — сказать не можем. Просто знаем, и все. Вы правы: это проклятие. Однако если ты владеешь знаниями, которые могут — теоретически — предотвратить беду… Ты думаешь, что такие знания способны принести вред?

Мэйзри покачала головой:

— Не знаю. Если вам станет известно, что вы скоро умрете, что вы будете делать? Совершите доброе дело или, зная, что это ваш последний шанс, отомстите врагу — иначе останетесь неотмщенной?

— Будь я проклята, если знаю.

Мы помолчали, наблюдая, как ледяная изморозь переходит в снегопад и легкие хлопья причудливым узором ложатся на разрушенные стены аббатства.

— Иногда я знаю: что-то должно произойти, оно совсем близко, — неожиданно заговорила Мэйзри. — Я стараюсь выбросить это из головы, не смотреть. Вот как с милордом. Я знала — что-то есть, но мне не нужно это видеть. Но он велел смотреть и сказать волшебное заклятие, чтобы видеть еще лучше. Я так и сделала.

Она вскинула голову, глядя на высившуюся над нами стену аббатства в охряных, белых и красных тонах, с известковой крошкой между камнями. Капюшон упал с ее головы. Рассыпавшиеся по плечам черные с проседью волосы развевались на ветру.

— Он стоял перед огнем, но это было днем. Рядом с ним — человек, неподвижный, как дерево, с лицом, закрытым черным. А на лицо милорда падала тень от секиры.

Она сказала это бесстрастно, деловито, но дрожь пробежала по моей спине. Наконец она вздохнула и повернулась ко мне.

— Ладно, я скажу ему, и пусть он делает, что хочет. Я не могу ни послать его на смерть, ни спасти. Пусть решает он, и да поможет ему Иисус!

Она повернулась, чтобы идти. Я соскользнула с надгробного камня и оказалась на могильной плите леди Сары.

— Мэйзри! — окликнула я.

Она повернулась и взглянула на меня темными, словно тени между могильными плитами, глазами.

— Да?

— A что вы видите сейчас, Мэйзри? — спросила я и замерла в ожидании, глядя ей в лицо и безвольно опустив руки.

Она взглянула на меня тяжелым, внимательным взглядом — вверх, вниз, по сторонам, слегка улыбнулась и кивнула.

— Я не вижу ничего, леди, — мягко сказала она. — Только вас.

Повернулась и исчезла среди деревьев, оставив меня одну под холодными снежными хлопьями.

Послать на смерть или спасти… Этого не могу сделать и я. У меня нет силы, чтобы заставить других подчиниться моей воле или помешать им делать то, что они хотят.

Я стряхнула снег со своего плаща и пошла по тропинке вслед за Мэйзри, полностью разделяя горечь ее одиночества: есть только я. Но этого было мало.

Следующие две-три недели старый Саймон вел себя как обычно, но мне показалось, что Мэйзри выполнила свое намерение и рассказала ему о видении. Вначале он энергично взялся за дело, собирая в поход своих родственников, но потом охладел, говоря, что торопиться некуда. Эта медлительность приводила молодого Саймона в бешенство — он мечтал поскорее отправиться на войну и покрыть себя славой.

— Такое дело спешки не терпит, — в сотый раз повторял старый Саймон. Он взял овсяную лепешку, понюхал ее и положил на место. — Думаю, лучше подождать весенней пахоты.

— Но они будут в Лондоне еще до весны! — прокричал отцу через стол молодой Саймон и потянулся за маслом. — Если ты сам не идешь, позволь мне взять людей и присоединиться к его высочеству.

— У тебя нетерпение от дьявола, но нет и половины его благоразумия, — фыркнул лорд Ловат. — Когда ты научишься ждать?

— Время ожидания давно прошло! — взорвался Саймон. — Камероны, Макдональды, Магилливреи — они там с самого начала. А мы придем последними, словно нищие, после Кланраналда и Гленгарри. Получишь же ты свое герцогство!

У Ловата был широкий, как у Джейми, выразительный рот: даже в старости он не потерял своего ироничного и чувственного выражения. Но сейчас линия губ изменилась. Ловат крепко сжал их и неодобрительно посмотрел на наследника:

— Не зря говорят: «Женился на скорую руку да на долгую муку». А уж выбрать себе господина потруднее, чем найти жену. От нее хоть можно избавиться.

Молодой Саймон фыркнул и взглянул на Джейми, ища у него поддержки. За два месяца его подозрительная враждебность к своему незаконнорожденному родственнику сменилась невольным уважением: Джейми прекрасно разбирался в военном искусстве.

— Джейми говорит… — начал он.

— Я прекрасно знаю, что он говорит, — перебил его старый Саймон. — Он постоянно это повторяет. В нужное время я приму свое решение. И заруби на носу, парень: когда дойдет до дела, ты ничего не потеряешь оттого, что чуточку подождал.

— Чтобы увидеть, кто победит, — пробормотал Джейми, аккуратно вытирая тарелку кусочком хлеба.

Старик бросил на него быстрый взгляд, но, видимо, решил проигнорировать замечание.

— Ты же дал слово Стюарту, — упрямо повторял молодой Саймон, не обращая внимания на недовольство отца. — Неужели ты собираешься нарушить его? Что скажут люди о тебе и твоей чести?

— То же, что в пятнадцатом году, — спокойно отвечал отец. — Большинство тех, что «говорили дело», мертвы, разорены или нищенствуют во Франции. А я все еще здесь.

— Но… — Молодой Саймон покраснел: обычный результат таких разговоров.

— Все, хватит, — резко прервал его старый граф. Он покачал головой, неодобрительно глядя на своего сына. — Боже, порой я жалею, что Брайен умер. Хотя он тоже был глупцом, но по крайней мере знал, когда надо помолчать.

И молодой Саймон, и Джейми вспыхнули от гнева и, обменявшись быстрыми взглядами, уткнулись в свои тарелки.

— А ты куда смотришь? — заорал старик, заметив мой взгляд.

— На вас, — спокойно сказала я. — Вы неважно выглядите.

Так оно и было, даже для его семидесяти. Среднего роста, приземистый и широкоплечий, он еще недавно выглядел здоровым мужчиной, под рубашкой угадывалась крепкая грудь и твердые мускулы. В последнее время он как-то сморщился, усох. Под глазами появились темные мешки, кожа приобрела бледный, нездоровый оттенок.

— Ммфм… — промычал он. — Еще бы. Никакого покоя ни днем ни ночью. Немудрено, что на жениха не похож.

— Наоборот, — злобно сказал молодой Саймон, пользуясь возможностью вступить в разговор. — Так и выглядит жених в конце медового месяца, когда из него вышли все соки.

— Саймон! — воскликнула леди Фрэнсис.

За столом возникло некоторое оживление, и даже сам лорд Ловат искривил рот в улыбке.

— Да? Скажу тебе, парень, я бы не отказался пострадать от такой болезни.

Старик неловко задвигался в кресле и оттолкнул блюдо с вареным турнепсом, которое ему предложили. Взял стакан с вином, понюхал его и неохотно поставил обратно.

— Так смотреть не очень-то вежливо, — холодно произнес он. — А может, у англичан другие понятия о вежливости?

Я слегка покраснела, но не отвела глаз.

— Я вижу, у вас нет аппетита и вы не пьете. Какие у вас еще симптомы?

— Хочешь показать, будто знаешь что-то? — Ловат откинулся в кресле и сложил руки на своем толстом животе — ну жаба, да и только. — Значит, целительница, как говорит мой внук? Белая Дама, да?

Он бросил на Джейми взгляд василиска. Тот как ни в чем не бывало продолжал жевать. Ловат что-то промычал и иронически повел головой в мою сторону.

— Я не пью, леди, потому что не могу писать. И не хочу лопнуть, как свиной пузырь. Ночью я не отдыхаю, потому что не меньше дюжины раз встаю на горшок. Но все, черт побери, бесполезно. Так что вы можете на это сказать, Дама Элизет?

— Отец, — пробормотала леди Фрэнсис, — я не думаю, что вам следует…

— Возможно, это инфекционное заболевание мочевого пузыря, но похоже на простатит.

Я взяла стакан, сделала глоток и, прежде чем проглотить, посмаковала его. Потом, сдержанно улыбнувшись его светлости, поставила стакан на стол.

— Вот как? — сказал старик, высоко подняв брови. — И что это значит?

Я закатала рукава, подняла руки, слегка согнув пальцы, словно фокусник, собирающийся показать фокус, и подняла указательный палец левой руки.

— Простата, — наставительно начала я, — это железа. Она охватывает трубку уретры, которая является каналом, идущим от мочевого пузыря наружу.

Для иллюстрации я охватила двумя согнутыми в круг пальцами правой руки указательный палец левой.

— Когда предстательная железа воспаляется или увеличивается, это и называется простатитом. Простата давит на уретру, — я сузила круг из пальцев, — и мешает оттоку мочи. Обычное явление у пожилых мужчин. Понятно?

После неудачной попытки изменить тему застольной беседы леди Фрэнсис начала оживленно перешептываться со своей младшей сестрой, и обе они уставились на меня с еще большим подозрением, чем раньше.

Что касается лорда Ловата, то он с восхищением наблюдал за движением моих пальцев.

— Понятно, — произнес он наконец. Его кошачьи глаза сузились еще больше. — Если ты так много знаешь об этом, что в таком случае можно сделать?

Нахмурившись, я попыталась оживить свою память. На практике мне никогда не приходилось встречаться с простатитом — такая болезнь редко посещает молодых солдат. Однако я читала книги, где она описывалась. Я вспомнила метод лечения, потому что он вызывал приступы веселья у молодых медсестер, которые с благоговейным ужасом изучали иллюстрации, помещенные в тексте.

— Кроме хирургии, известны два способа лечения. Можно ввести металлический стержень через пенис в мочевой пузырь и таким образом открыть уретру. — Я проткнула указательным пальцем суженное кольцо. — Или массировать саму простату, чтобы уменьшить опухоль. Через прямую кишку, — беспомощно добавила я.

Я услышала рядом с тобой легкое покашливание и посмотрела на Джейми. Его глаза все еще были устремлены на тарелку, но лицо и шею до самого воротника рубашки заливал багровый румянец. Покраснели даже кончики ушей. Он слегка дрожал. Я обвела взглядом сидящих за столом. Все с изумлением смотрели на меня. На лицах леди Фрэнсис, Элин и других женщин было самое разное выражение — от любопытства до отвращения. Во взглядах мужчин читался безграничный ужас.

Исключением из этой общей картины был сам лорд Ловат, который, прикрыв глаза, задумчиво потирал подбородок.

— Ммфм… — произнес он. — Или прут в кукан, или палец в задницу, так?

— Лучше два или три, — сказала я. — Попеременно.

Я улыбнулась ему скромно и сдержанно.

На губах лорда Ловата появилась легкая улыбка. Он медленно поднял свой взгляд, и его глубоко посаженные глаза впились в мои руки с выражением вызова и насмешки.

— Это звучит… обнадеживающе, — задумчиво сказал он.

Быстрые глаза оценивающе скользнули по моим рукам.

— У тебя красивые руки, моя дорогая, — заметил он. — Хорошо ухоженные и с длинными белыми тонкими пальцами.

Джейми с грохотом положил руки на стол и встал.

— Если ты нуждаешься в таких услугах, дед, я сделаю это сам.

Он распростер на столешнице крупные тяжелые ладони с длинными пальцами — каждый в диаметре равен диаметру дула пистолета.

— Мне не очень приятно запускать свои пальцы в твою старую волосатую задницу, — сообщил он деду, — но, я думаю, мой родственный долг повелевает спасти тебя от разрыва мочевого пузыря.

Фрэнсис что-то пропищала.

Лорд Ловат неприязненно посмотрел на внука и медленно поднялся со своего места.

— Не утруждай себя, — бросил он. — Это сделает одна из служанок.

Он махнул рукой в знак того, что мы можем продолжать, и покинул зал, бросив выразительный взгляд на молоденькую служанку, вошедшую с блюдом нарезанного на куски мяса фазана. Широко открыв глаза, она повернулась и последовала за ним.

Над столом повисло гробовое молчание. Молодой Саймон посмотрел на меня и открыл было рот, но, взглянув на Джейми, снова закрыл его, громко прочистил горло и сказал:

— Передай мне, пожалуйста, соль.

— …И вследствие этой прискорбной немощи я не могу лично прибыть в распоряжение вашего высочества, поэтому посылаю вам через моего сына знак моей преданности — нет, уважения, которое я питаю к его величеству и вашему высочеству, — медленно диктовал секретарю лорд Ловат, нахмурившись и глядя в потолок. — А что мы пошлем, Гидеон? — обратился он к секретарю. — Подарок должен быть достаточно ценным, но таким, о котором я мог бы сказать потом, что это пустяк, ничего более.

Гидеон вздохнул и промокнул потное лицо платком. Тучный человек средних лет, с редкими волосами и круглыми красными щеками, он с трудом выносил жар хорошо натопленной спальни.

— Перстень, который ваша светлость получил от графа Мара? — без особой надежды предложил он.

Капля пота упала с двойного подбородка на письмо, и он торопливо вытер ее рукавом.

— Недостаточно дорогой, — заметил его светлость, — и слишком много политических ассоциаций.

Его усыпанные старческой гречкой пальцы барабанили по одеялу.

Ага, старого Саймона привели в порядок, подумала я. На нем была его лучшая ночная рубашка, он лежал в постели, рядом стоял столик с внушительным количеством лекарств, прописанных ему его личным врачом, доктором Мензисом, маленьким косоглазым человечком, который поглядывал на меня с большой долей сомнения. Я подумала, что старик просто не доверяет воображению молодого Саймона и организовал весь этот спектакль, чтобы его наследник мог правдиво описать состояние отца, когда предстанет перед Карлом Стюартом.

— Ха! — удовлетворенно произнес его светлость. — Мы пошлем ему увесистый золотой сервиз для пикников. Дар богатый, но достаточно легкомысленный, его не истолкуешь как политическую поддержку. А кроме того, — добавил он, — на одной ложке вмятина. Вот так мы и сделаем.

И старый Саймон снова обратился к секретарю:

— Продолжим. «Как вашему высочеству известно…»

Мы с Джейми переглянулись, и он незаметно улыбнулся.

— Думаю, англичаночка, он получил от тебя то, что ему было нужно, — сказал мне Джейми, когда мы раздевались после того памятного обеда.

— Что именно? — спросила я. — Предлог, чтобы приставать к служанкам?

— Не думаю, что для этого ему нужны предлоги, — сухо произнес Джейми. — Нет, ты дала ему возможность ублажить обе стороны, как обычно. Если он серьезно болен и лежит в постели, его нельзя винить за то, что он не явился сам во главе тех людей, которых обещал Карлу. В то же время если он отправит на войну своего наследника, то не потеряет доверия Стюарта. Ну а уж если дело закончится плохо, Старый Лис объявит на всю Англию, что вовсе не собирался помогать Стюарту, а молодой Саймон действовал по своему усмотрению.

— Продиктуй Гидеону слово «простатит» по буквам, слышишь, девушка? — обратился ко мне Ловат, прервав мои размышления. — А ты, болван, смотри напиши четко, — сказал он секретарю, — я не хочу, чтобы его высочество пропустил это.

— Про-ста-тит, — медленно продиктовала я, к удовольствию секретаря. — Как вы себя чувствуете сегодня утром? — спросила я, подходя к кровати лорда.

— Спасибо, значительно лучше, — ухмыльнулся старик, продемонстрировав великолепный набор новых искусственных зубов. — Хочешь посмотреть, как я писаю?

— Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз, — вежливо ответила я.

В один из ясных морозных дней в середине декабря мы покинули Бьюли, чтобы присоединиться к Карлу Стюарту и северошотландской армии. Вопреки погоде, здравому смыслу, а также советам своих генералов, Карл продолжал двигаться в сторону Англии.

Наконец в Дерби генералы взяли верх, шотландские командиры отказались идти дальше, и армия повернула на север. В срочном письме от Карла к Джейми нам предписывалось «безотлагательно двигаться на юг», чтобы воссоединиться с его высочеством, который возвращался в Эдинбург. Молодой Саймон в своем темно-красном пледе — настоящий предводитель клана — ехал впереди колонны тех, кто был на лошадях. Большинство же шли сзади пешком.

Мы скакали во главе колонны вместе с Саймоном до самого Комара. Оттуда Саймону и его людям предстояло отправиться в Эдинбург, а Джейми должен был проводить меня в Лаллиброх и уже потом ехать в Эдинбург. Конечно, он не собирался возвращаться, но Саймону знать об этом было необязательно.

Утром я вышла из низкорослого кустарника, обрамлявшего дорогу, по которой мы двигались, и заметила, что Джейми с нетерпением ждет меня. Уходящим на войну был выдан горячий эль, чтобы поддержать их силы. Я обнаружила, что эль удивительно хорош на завтрак, но скоро заметила, что он влияет на почки.

— Ох уж эти женщины! — фыркнул Джейми. — Сколько можно тратить времени на то, чтобы пописать? Ты как мой дед, слишком суетишься насчет этого.

— Следующий раз пойди и понаблюдай. Может быть, сможешь что-нибудь посоветовать, — ядовито заметила я.

Он снова фыркнул и отвернулся, следя за проходящей колонной. На лице его была улыбка. В этот ясный погожий денек у всех было приподнятое настроение, особенно у Джейми. Еще бы — мы возвращались домой. Я знаю, он не обманывал себя, не думал, что все будет безоблачно — за эту войну придется заплатить свою цену. Но если мы не смогли остановить Карла, возможно, нам удастся спасти маленький уголок Шотландии, дорогое нам место, — Лаллиброх. Пока что это еще в наших силах.

Я взглянула на растянувшуюся колонну:

— Двести человек — внушительное зрелище.

— Сто семьдесят, — машинально поправил меня Джейми, возясь со стременами.

— Ты уверен? — с любопытством спросила я. — Лорд Ловат сказал, что посылает двести. Я слышала, как он назвал эту цифру в письме, которое диктовал.

— Сказал, но не послал.

Джейми выпрямился в седле и поднялся на стременах, указывая на темнеющее на склоне холма пятно: там развевалось знамя Фрэзеров — шлем, увенчанный головой оленя.

— Я пересчитал их, пока ждал тебя, — объяснил он. — С Саймоном тридцать кавалеристов, затем пятьдесят воинов с палашами и маленькими круглыми щитами — должно быть, местные стражники — и батраки, вооруженные чем попало, от кос до молотков у пояса, их девяносто.

— Наверное, твой дед надеется, что принц Карл не будет пересчитывать их лично, — цинично заметила я, — и хочет получить больше, чем заслужил.

— Да, но, когда они прибудут в Эдинбург, их имена будут внесены в армейские списки, — нахмурился Джейми. — Пойду посмотрю.

Я медленно последовала за ним. Кажется, моей лошади было примерно лет двадцать, она могла идти только степенной иноходью. Лошадь Джейми шла резвее, хотя и ей было далеко до Донаса. Этого могучего жеребца Джейми по просьбе Карла оставил в Эдинбурге — тот пожелал выезжать на нем в торжественных случаях. Джейми согласился на просьбу Карла, так как подозревал, что старый Саймон не упустит случая завладеть красавцем жеребцом, если тот окажется в пределах его досягаемости.

Судя по событиям, которые разворачивались передо мной, Джейми не ошибался в оценке характера своего деда. Вначале Джейми ехал рядом с писарем молодого Саймона, но вскоре я заметила: горячий спор закончился тем, что Джейми склонился в седле, выхватил у писаря поводья и вывел его лошадь на грязную обочину.

Мужчины спешились и встали лицом к лицу, готовые схватиться за оружие. Молодой Саймон, оценив ситуацию, тоже отъехал в сторону, сделав знак остальным продолжать путь. Он несколько раз проехался туда-сюда и присоединился к спорящим. Я хорошо видела покрасневшее от досады лицо Саймона, тревожное выражение на физиономии писаря и резкую жестикуляцию Джейми. С увлечением наблюдая за этой пантомимой, я увидела, как писарь, покорно пожав плечами, отстегнул седельную сумку, пошарил в ней и вытащил несколько листов пергамента. Джейми выхватил их и быстро просмотрел, водя по строчкам указательным пальцем. Остановившись на одном, он потряс им перед лицом Саймона и бросил остальные на землю. Молодой Лис был ошеломлен. Он взял лист, вгляделся в него и заметно смутился. Джейми вырвал пергамент, резким движением разорвал жесткий лист вдоль, затем поперек и затолкал куски в свою сумку.

Я придержала своего пони, который воспользовался остановкой, чтобы уткнуться носом в остатки скудной растительности. Когда молодой Саймон повернулся, затылок у него был ярко-красным, и я решила держаться в стороне. Джейми сел в седло и быстрым аллюром понесся вдоль обочины, направляясь ко мне. Рыжие волосы развевались по ветру, как знамя, глаза пылали гневом, губы крепко сжаты.

— Старый грязный прохвост, — сказал он без всяких околичностей.

— Что он сделал? — поинтересовалась я.

— Внес имена моих людей в свой список, — пояснил Джейми. — Объявил их частью полка Фрэзера.

Он обернулся и с тоской посмотрел на дорогу.

— Эх, жаль, столько уже отмахали. Вернуться бы и поддать этой старой скотине!

Я удержалась от искушения и не стала подстрекать Джейми к еще более выразительным эпитетам в адрес его деда и вместо этого спросила:

— Для чего он это сделал? Чтобы показать Стюарту, какую большую помощь он ему оказывает?

Джейми кивнул. Бушующая в нем ярость несколько улеглась.

— Ну да. Чтобы выглядеть лучше, ничего за это не платя. И не только поэтому. Старый хитрец хочет забрать назад свои земли, те, что ему пришлось отдать, когда мои родители поженились. Теперь он думает, что если все пойдет как надо и он станет герцогом Инвернесским, то сможет объявить, что Лаллиброх его собственность, а я — просто родственник. Доказательством станет то, что он, откликнувшись на призыв Стюарта, поставил под его знамена людей из этого имения.

— И это ему удастся? — с сомнением спросила я.

Джейми глубоко вдохнул и выдохнул, из его ноздрей вылетело облачко пара, словно дым из пасти дракона. Он мрачно улыбнулся и похлопал по сумке, висящей у пояса:

— Теперь не удастся.

От Бьюли до Лаллиброха можно добраться за два дня. Это при хорошей погоде, крепких лошадях и с остановками только на еду, сон и гигиенические процедуры. Но, как это обычно случается, в шести милях от Бьюли одна лошадь захромала, снег сменился дождем, на дороге появились покрытые льдом проплешины, так что прошла почти целая неделя, пока мы, усталые, грязные и голодные, спустились с последнего холма и увидели хозяйский дом в Лаллиброхе.

Мы были одни. Мурта ушел в Эдинбург вместе с молодым Саймоном и его людьми, чтобы выяснить, как обстоят дела в шотландской армии.

Дом прочно стоял среди многочисленных надворных строений, такой же белый, как расчерченные снеговыми полосами поля, окружающие его. Мне живо вспомнилось, что я почувствовала, когда впервые увидела это место. Тогда оно предстало передо мной в сиянии прекрасного осеннего дня, а не так, как сейчас — сквозь снежную пелену холодного ветра. Но даже тогда он показался желанным прибежищем. Теперь же ощущение надежности и безмятежного спокойствия только усилилось: через низкие окна просачивался теплый свет, его легкая желтизна рассеивала глубокие сумерки раннего вечера.

Ощущение приветливости этого дома еще более возросло, когда я, перешагнув порог, уловила соблазнительный запах жареного мяса и свежеиспеченного хлеба.

— Ужин… — прошептал Джейми, закрыв глаза и вдыхая дразнящие ароматы. — Боже, я мог бы съесть целую лошадь.

С его плаща падали тающие льдинки, оставляя на деревянном полу мокрые следы.

— А я и думаю, что нам придется съесть одну из них, — заметила я, развязывая тесемки своего плаща и стряхивая снег с волос. — Те бедные создания, что ты сторговал в Киркимилле, едва шли.

В доме услышали звук наших голосов; дверь отворилась, раздался топот маленьких ножек и крики радости — это юный Джейми увидел внизу своего тезку. Привлеченные шумом, появились другие обитатели дома, и не успели мы оглянуться, как оказались в окружении Дженни, маленькой Мэгги, Айена, миссис Крук и, сопровождаемые служанками, устремились в зал.

— Как же я рада вас видеть, мои дорогие! — в третий раз повторила Дженни, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать Джейми. — Судя по тому, что говорят об армии, мы не надеялись увидеть вас так скоро.

— А как же люди? — спросил Айен. — Пришли с тобой или ты заглянул сюда ненадолго?

— Пришли со мной? — удивленно повторил Джейми.

Он как раз обнимал свою старшую племянницу, но, застигнутый врасплох вопросом зятя, тут же забыл о малышке. Та сердито дернула его за волосы, он пришел в себя, рассеянно поцеловал девочку и передал ее мне.

— Что ты хочешь сказать, Айен? — требовательно спросил он. — Все люди должны были вернуться месяц назад. Кто-то еще не пришел?

Я крепко держала маленькую Мэгги. Ужасное предчувствие овладело мной, когда я увидела, как исчезает улыбка с лица Айена.

— Никто из них не вернулся, — медленно произнес он. На его длинном, добродушном лице, как и на лице Джейми, появилось выражение озабоченности. — С тех пор как они ушли с вами, мы ничего о них не слышали.

Со двора, где Рэбби Макнаб возился с лошадьми, послышался крик. Джейми резко повернулся, открыл дверь и всмотрелся в снежную завесу.

Заглянув ему через плечо, я увидела всадника, скачущего сквозь белую пелену. Рассмотреть лицо было невозможно, но разве спутаешь с кем-нибудь маленькую крепкую фигуру, по-обезьяньи вцепившуюся в седло. «Быстрый как молния», — говорил о нем Джейми, и он был прав. Совершить путешествие от Бьюли до Эдинбурга, а затем до Лаллиброха, и все это за неделю, — такое удается не каждому. Приближающимся всадником был Мурта, и не нужно было обладать даром провидения, чтобы догадаться: он везет плохие новости.