Я выплыла из мерцающего желтоватого тумана, состоявшего из пыли, солнечного света и осколков воспоминаний, чувствуя, что совершенно потеряна во времени и пространстве.

Надо мной склонился Фрэнк, лицо его было искажено тревогой. Он держал меня за руку. Нет, это не он. Это я держалась за чью-то руку, куда более крупную, чем у Фрэнка, пальцы мои ощущали жесткие волоски на запястье. Руки у Фрэнка были гладкие, точно у девушки.

— Как вы?

Голос Фрэнка, мягкий, интеллигентный.

— Клэр!

Голос куда более грубый и низкий, он вовсе не был голосом Фрэнка. И уж совсем не интеллигентный. И еще он был полон тревоги.

— Джейми… — Наконец-то я подобрала имя, соответствующее мысленному образу, к которому стремилась всей душой. — Джейми! Не надо!..

Я села, дико озираясь по сторонам. Меня окружали любопытные лица придворных, и среди них — лицо его величества. Склонившись, он разглядывал меня с сочувствием и интересом.

Два человека стояли рядом на коленях, в пыли. Справа Джейми — глаза испуганно расширены, лицо бледное, точно цветок боярышника над головой. А слева…

— Вы в порядке, мадам?

Светло-карие, слегка встревоженные глаза, вопросительно изогнутые над ними тонкие черные брови. Нет, конечно, это не Фрэнк. И не Джонатан Рэндолл… Этот человек моложе капитана лет на десять, он почти одного возраста со мной. Лицо бледное, гладкое. Такой же четко очерченный рот, но в линиях его не угадывается жестокости.

— Вы… — прохрипела я, отстраняясь от него как можно дальше. — Вы…

— Александр Рэндолл, эсквайр, мадам, — быстро ответил он и вскинул руку, словно хотел дотронуться до шляпы, которой не было. — Кажется, мы с вами прежде не встречались?

В голосе его звучало сомнение.

— Я… э-э… нет, не встречались, — ответила я и откинулась на руки Джейми.

Они все еще были твердыми, как железо, однако рука, сжимавшая мою, слегка дрожала, и я спрятала ее в складки платья, чтобы остальные не заметили.

— Довольно необычный способ знакомства, миссис… э-э… леди Брох-Туарах?

Высокий пронзительный голос привлек мое внимание, и я, подняв голову, увидела над собой румяное и нежное, как у херувима, лицо герцога Сандрингема, он с любопытством выглядывал из-за спин графа де Савиньи и герцога Орлеанского. Затем он протолкался поближе и протянул мне руку — помочь подняться. Держа мою вспотевшую ладонь в своей, он кивком указал на Александра Рэндолла, эсквайра. Тот, растерянно хмурясь, наблюдал за этой сценой.

— Мистер Рэндолл служит у меня секретарем, леди Брох-Туарах. Получить духовный сан — дело, конечно, почтенное, но слугам Господним платят так скудно, не правда ли, Алекс?

Молодой человек слегка покраснел, но вежливо кивнул, признавая правоту своего нанимателя. Только тут я заметила строгое черное платье с высоким белым воротником, что свидетельствовало о принадлежности мистера Рэндолла к низшему духовному рангу.

— Его светлость прав, миледи. А потому я с глубокой благодарностью принял его предложение.

Линия губ стала жестче, по-видимому, благодарность эта была не столь уж глубока, но говорил он вежливо. Я перевела взгляд на герцога — маленькие голубые глазки щурились от солнца, и прочитать в них что-либо было невозможно.

Эту сцену прервал король. Хлопнув в ладоши, он призвал двух лакеев. Следуя его указаниям, они подхватили меня и чуть ли не силком усадили в портшез.

— Никаких возражений, мадам. — Он грациозным жестом отмел все мои протесты и благодарности. — Отправляйтесь домой и передохните, мы вовсе не желаем, чтобы вы пропустили завтрашний бал.

Большие карие глаза выразительно заглянули в мои, он поднес мою руку к губам. Не отводя от меня взора, кивком попрощался с Джейми, который уже достаточно пришел в себя, чтобы рассыпаться в благодарностях и извинениях, и заметил:

— Что ж, я готов принять вашу признательность, милорд, но с одним условием. Разрешите протанцевать один танец с вашей очаровательной супругой?

Губы Джейми дрогнули, однако он поклонился и ответил:

— Для жены, равно как и для меня, это огромная честь, ваше величество. — Он взглянул на меня. — Если она достаточно оправится, чтобы посетить завтрашний бал, уверен, она с нетерпением будет ожидать этого танца.

И, не дожидаясь ответа, он сделал знак носильщикам:

— Домой!

Дома, после долгого путешествия по улицам, пропахшим цветами и канализацией, я стянула тяжелое платье, громоздкий и неудобный кринолин и с облегчением переоделась в шелковый халат.

Я нашла Джейми у неразожженного камина — глаза закрыты, руки бессильно лежат на коленях. Лицо было бледное и сливалось с полотняной рубашкой, отчего в этом сумрачном освещении он походил на привидение.

— Матерь Божья, — пробормотал он, качая головой, — Боже милостивый и все пресвятые угодники, я ведь был буквально на волоске от того, чтобы убить этого человека. Ты понимаешь, Клэр? И если б ты не хлопнулась в обморок… Господи… Ведь я хотел убить его!

Он вздрогнул при этом воспоминании и замолк.

— Давай положи сюда ноги.

Я пододвинула к нему тяжелый резной табурет.

— Да нет, не надо, все в порядке. — Он отмахнулся. — Выходит, этот человек — брат Джека Рэндолла?

— Похоже на то, — суховато ответила я. — Кем же еще ему быть, как не братом?

— Мм… А ты знала, что он служит у Сандрингема?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет. Ничего про него не знала, кроме имени и того, что он викарий. Фрэнк не очень-то им интересовался, он ведь не прямой его предок.

Легкая дрожь в голосе при упоминании имени Фрэнка выдала меня.

Джейми отложил фляжку и подошел ко мне. Остановился, поднял на руки и начал баюкать, крепко прижимая к груди. От складок его рубашки остро и свежо пахло садами Версаля. Он поцеловал меня в макушку и понес к постели.

— Приклони головку, англичаночка, — с нежностью произнес он. — День выдался такой долгий и утомительный для нас обоих.

Я опасалась, что после встречи с Александром Рэндоллом Джейми снова начнут мучить кошмары. Это случалось, хотя и не часто. Я чувствовала, как он лежит рядом без сна, весь напряженный и настороженный, словно перед схваткой. Потом он вставал с постели и проводил остаток ночи у окна, словно оно было единственным выходом и убежищем, отвергая все мои утешения и мольбы. А к утру Джека Рэндолла и всех остальных демонов рассвет снова загонял в шкатулку, где они сидели, запертые под стальными замками воли Джейми, и все было хорошо.

Правда, засыпал Джейми быстро, все тяготы и неурядицы тут же переставали терзать его, и лицо становилось спокойным и безмятежным. Я долго любовалась им, прежде чем задуть свечу.

Какое все же блаженство лежать вот так, неподвижно, чувствуя, как отогреваются холодные конечности, а ноющая спина, шея и колени цепенеют от сладкой дремы. Но мозг мой засыпал последним, и перед глазами в тысячный раз разворачивалась все та же сцена у дворца: мелькала темноволосая голова с высоким лбом, плотно прижатыми к черепу ушами и четко очерченным подбородком, снова и снова озаряла меня радостная вспышка узнавания и ощущение острой боли при этом. Фрэнк, подумала я тогда. Именно лицо Фрэнка стояло у меня перед глазами, когда я наконец погружалась в сон.

Один из лекционных залов Лондонского университета, старинный деревянный потолок и современные полы, покрытые линолеумом, по которому неутомимо шаркают ноги. Старомодные голые скамьи — новых парт удостоились лишь классы для занятий точными науками. Для истории сойдет и исцарапанное, шестидесятилетней давности дерево. В конце концов, ведь и предмет старый и не меняется — к чему какие-то новшества?

— Предметы искусства, — звучал голос Фрэнка, — и предметы быта…

Длинные пальцы прикасались к ободку серебряного подсвечника, солнечный луч из окна сверкал на металле, словно прикосновение было насыщено электричеством.

Предметы, позаимствованные из коллекции Британского музея, стояли, выстроившись в ряд на столе. Студенты, сидящие в первом ряду, могли разглядеть крохотные трещинки на французской табакерке из желтой слоновой кости и коричневатые пятна от табака по краям белой глиняной трубки. Английский флакончик для духов в золотой оправе, бронзовая чернильница с крышкой, треснувшая ложка из рога и маленькие мраморные часы, украшенные двумя лебедями, пьющими воду. А за рядом этих предметов были разложены миниатюры; разглядеть изображенные на них лица мешал свет, отражающийся от поверхности.

Темноволосая голова Фрэнка сосредоточенно склонялась над этими вещицами. Луч солнца высвечивал в волосах рыжевато-каштановую прядь. Бережно, точно яичную скорлупу, брал он в руки глиняную трубку.

— О некоторых периодах истории, — начинал он, — у нас есть письменные свидетельства людей, живших в ту пору. О других мы знаем лишь по предметам, рассказывающим нам, как жили эти люди.

Он подносил трубку ко рту, складывал губы колечком, надувал щеки, комично приподнимал брови. В аудитории слышался сдавленный смешок, Фрэнк улыбался и откладывал трубку.

— Искусство и предметы искусства. — Он указывал на ряд сверкающих миниатюр. — Их мы видим чаще всего, они всегда украшали и украшают жизнь человека. Да и почему бы нет?

Он говорил теперь, адресуясь исключительно к темноволосому юноше с умным, интеллигентным лицом. Известный лекторский прием — выбирать себе в слушатели одного студента и говорить только ему, словно они наедине. Минуту спустя переключиться на другого. Тогда все будут с равным вниманием слушать.

— Помимо всего прочего, это просто красивые вещи. — Палец касался лебедя на часах, проводил по изгибу шеи. — Их стоит сохранять. Но кто станет хранить какой-нибудь старый и грязный чехол от чайника или истершуюся автомобильную шину?

На этот раз хорошенькая блондинка в очках улыбалась и коротко кивала в знак согласия.

— Существуют предметы быта, о них, как правило, не пишут в мемуарах, их просто используют, а когда они ломаются, перестают быть нужными, так же просто, не задумываясь, выбрасывают. А ведь они могли бы рассказать нам, как жили простые люди. Вот эти трубки, к примеру. Они могли бы рассказать, как часто и какой именно табак курили люди самых разных сословий, от высших, — он похлопывал пальцем по крышке эмалевой табакерки, — до низших, — он бережно гладил длинный прямой ствол трубки.

Средних лет женщина торопливо строчила в блокноте, боясь пропустить хоть слово, а потому долго не замечала, что внимание лектора обращено на нее. Вокруг улыбчивых ореховых глаз залегли мелкие морщинки.

— Все записывать не обязательно, миссис Смит, — замечал Фрэнк. — Лекция длится целый час, вы весь карандаш испишете.

Женщина краснела и бросала карандаш, однако все же улыбалась, отвечая на дружескую усмешку на худощавом загорелом лице Фрэнка. Теперь он уже завладел всеми ими — завороженные его мягким юмором, студенты внимали каждому слову. Они без колебаний и жалоб готовы были следовать за ним тропой неумолимой логики в самые дебри знаний. Напряжение, читавшееся в повороте темноволосой головы, спало, он чувствовал, что слушатели неотрывно следят за ним и его мыслью.

— Казалось бы, лучший свидетель истории — человек. Мужчина… или женщина, — легкий кивок в сторону хорошенькой блондинки, — которые жили в ту или иную эпоху, верно?

Он улыбался и брал со стола треснувшую ложечку.

— Что ж, может быть. В конечном счете это ведь вполне в характере человека — приукрашивать описываемые им события и предметы, если он будет знать, что писания его прочтут. Люди пытаются сконцентрироваться на вещах, которые считают важными. И довольно часто приукрашивают их для публичного, так сказать, пользования. Попробуйте отыскать летописца, который бы с равным усердием описывал королевское шествие и то, как он ночью садится на горшок.

На этот раз смеялись все, и он, донельзя довольный собой, облокачивался о стол, помахивая ложечкой.

— Ну и по аналогии люди чаще всего сохраняли именно красивые вещи, предметы искусства. Однако ночные горшки, ложки и дешевые глиняные трубки могут поведать нам об их хозяевах куда больше. Ну и потом, сами люди… Мы почему-то считаем, что исторические личности отличаются от нас, наделяем их некой мифологической аурой. Но ведь кто-то играл в эти шахматы!

Тонкий палец стучал по шкатулке.

— Какая-то дама употребляла эти духи… — он касался флакончика, — наносила их капли за уши, на запястья, — что вы еще там душите, дамы?

Подняв голову, он улыбался пухленькой белокурой девушке, сидевшей в первом ряду. Та краснела, хихикала и касалась V-образного выреза блузки.

— Ах, ну да, конечно, здесь! И точно так же поступала владелица этого флакончика.

Все еще улыбаясь девушке, он откупоривал его и подносил к носу.

— Что там, профессор? «Aprege»?

А он, оказывается, вовсе не такой уж скромник, этот студент. Темноволосый, как и Фрэнк, с дерзкими серыми глазами.

Лектор закрывал глаза, глубоко втягивал воздух, тонкие ноздри трепетали у горлышка флакона.

— Нет. Это «L’Heure Bleu». Мои любимые.

Он поворачивался к столу, наклонялся. Волосы падали на лоб, рука задумчиво застывала над рядом миниатюр.

— А это особый разряд предметов. Портреты… С одной стороны, произведения искусства, с другой — на них изображены сами люди. Но насколько они для нас реальны?

Он брал крошечный овал, поворачивал его к аудитории и читал вслух надпись на бирке, прикрепленной к обратной стороне:

— «Дама» работы Натаниэля Плаймера, подписан инициалами, датируется тысяча семьсот восемьдесят шестым годом. Дама с вьющимися каштановыми волосами, уложенными в высокую прическу, в розовом платье с пышным воротником, на фоне облачного неба».

Он поднимал лежавшую рядом миниатюру квадратной формы.

— «Джентльмен», работы Горация Хоуна, подписан монограммой, датируется тысяча семьсот восьмидесятым годом. Господин с напудренными волосами, собранными в хвост, в коричневом сюртуке, синем жилете, с жабо и орденом, возможно, Почетным орденом Бата».

На миниатюре был изображен круглолицый мужчина со сложенными бантиком губами — характерная мина для портретов XVIII века.

— Художники нам известны, — продолжал он, откладывая миниатюры. — Они или подписывали свои работы, или же оставляли какой-либо ключ в манере письма, сюжете рисунка, позволяющий определить авторство. Но что мы знаем о людях, которых они писали? Да, мы видим их, и, однако же, ничего о них не знаем. Странные прически, чудная одежда, они не похожи на известных вам людей, верно? А стиль письма, он делал их похожими друг на друга. Поэтому что мы можем о них сказать? Иногда, правда, встречаются исключения.

Рука кружилась над миниатюрами, выбирала одну, овальную.

— «Джентльмен…»

Он поднял портрет. С него из-под шапки огненных волос, в кои-то веки прибранных, заплетенных в косицу и завязанных ленточкой по тогдашней моде, смотрели синие глаза Джейми. Острый кончик носа едва не касался пышных кружев высокого воротника, крупный рот приоткрыт, уголок его приподнят — того и гляди заговорит.

— Но ведь то были реальные люди, — настойчиво продолжал звенеть голос Фрэнка. — Они занимались тем же, что и вы, ну разве что не ходили в кино и не носились по автострадам.

Со стороны аудитории слышался одобрительный смешок.

— Они заботились о своих детях, любили своих мужей и жен… Ну, по крайней мере, иногда…

Громкий смех.

— «Дама», — продолжал он после паузы, бережно держа последнюю миниатюру в ладони. — С роскошно вьющимися каштановыми волосами до плеч, в жемчужном ожерелье». Даты нет. Художник неизвестен.

Это было зеркало, а не миниатюра. Щеки у меня вспыхнули, губы задрожали. Пальцы Фрэнка нежно коснулись подбородка и изящной линии шеи. Слезы наполнили глаза и покатились по щекам, а в ушах все звучал назидательный голос. Лектор отложил миниатюру, и глаза мои уставились в деревянный потолок.

— Без даты… Неизвестен… Но ведь когда-то… она была живая.

Дышать стало нечем. Сперва мне показалось, что из-за стекла, в которое была вставлена миниатюра. Но вот к моему носу прикоснулись чем-то мягким и влажным. Я отдернула голову и проснулась, чувствуя, что подушка под щекой мокрая от слез. На плече лежала большая и теплая рука Джейми, он нежно тряс меня.

— Ш-ш-ш, девочка! Ну, тихо, тихо… Тебе просто приснился сон… Я здесь.

Повернув голову, я уткнулась носом в его обнаженное плечо. Я крепко приникла к нему, а в уши медленно входили знакомые домашние шумы, вновь возвращая к жизни, которая была моей… Моей!

— Прости, — прошептала я. — Мне снилось… снилось, что…

Он похлопал меня по спине и полез под подушку за платком.

— Знаю. Ты назвала его имя.

Голос звучал печально.

Я снова уткнулась ему в плечо. От него пахло теплом, взъерошенными со сна волосами, и этот запах смешивался со слабым ароматом свежего постельного белья.

— Прости, — повторила я.

Он фыркнул, но на смех это походило мало.

— Сказать, что я ревную тебя к этому человеку, было бы ничего не сказать. Жутко ревную. Но возражать против того, чтобы он тебе снился или чтобы ты плакала из-за него, — тут я бессилен.

Палец нежно провел по мокрому следу у меня на щеке, потом Джейми промокнул его платком.

— Так ты не возражаешь?

Он криво улыбнулся в полумраке:

— Нет. Ты ведь его любила. Разве я могу обижаться на то, что ты его оплакиваешь? К тому же меня утешает одна мысль.

Он замолк. Я протянула руку и откинула взъерошенные рыжие волосы со лба.

— Какая же?

— Что в случае чего ты и меня тоже будешь оплакивать, — еле слышно произнес он.

Я вжалась лицом в его грудь, слова звучали приглушенно.

— Я не буду оплакивать тебя, потому что не придется. Не собираюсь терять тебя, слышишь?

Тут меня осенила одна мысль, и я подняла на него глаза.

— Ты ведь не думаешь, что я хочу вернуться? Не смей так думать только потому, что я иногда вспоминаю Фрэнка!

— Нет.

Он произнес это быстро и тихо и еще крепче сжал меня в объятиях.

— Нет, — повторил он еще тише. — Мы принадлежим друг другу, ты и я, и ничто на свете не в силах нас разлучить.

Он погладил меня по волосам.

— Помнишь, как я поклялся в день нашей свадьбы?

— Да, кажется. «Плоть от плоти моей, кровь от крови…»

— И я отдаю тебе свою плоть, чтобы мы могли стать единым целым, — закончил он. — Я собираюсь сдержать эту клятву, англичаночка! И ты тоже.

Он бережно повернул меня к себе лицом, ладонь с нежностью опустилась на слегка округлившийся живот.

— Кровь от крови, — прошептал он, — и плоть от плоти. Ты носишь меня в себе, англичаночка, и ты не можешь, не в силах оставить меня, что бы ни случилось. Ты моя, вся и навсегда, хочешь ты того или нет, хочешь ты меня или нет! Моя, и никуда я тебя не отпущу.

Я положила руку поверх его ладони и сжала.

— Да… — тихо пробормотала я. — И ты меня не оставишь тоже.

— Нет. — Он улыбнулся. — Поскольку уж придется держать эту клятву до конца, до самого последнего ее слова.

Он обнял меня, склонил голову и прошептал в самое ухо в темноте, я ощущала на лице его теплое дыхание:

— И мы будем вместе, пока не разлучит нас смерть!