Слава богу — я на Фэйри-стрит! Это мой дом. С Фрэнком и Брианной мы прожили здесь около двадцати лет. Да, давненько меня не было: лето, как и всегда в Бостоне, было жарким, вот уже полтора месяца, с августа, стояла сушь, и клумба с азалиями почти вся выгорела. Казалось, даже от опавших листьев исходил жар.

Оставив сумки у входа, я включила шланг, похожий на резиновую змею с изумрудной спинкой. Она нежилась на солнышке довольно долго и вобрала в себя столько тепла, что я обожглась.

Пришлось брать шланг как настоящую змею — то одной, то другой рукой. Зажурчала вода, и похолодевшая резина стала быстро терять схожесть с пресмыкающимся, вернувшись к своей обыденной жизни.

Кстати говоря, азалии мне никогда не нравились. Без клумбы было бы лучше, но я не стала их вырывать: мне хотелось, чтобы дом выглядел как при жизни Фрэнка. Брианна была признательна, ведь Фрэнк умер, когда она только поступила в университет, и для нее было бы нелегко видеть, что после гибели отца все меняется. В сущности, именно благодаря дочери в доме ничего не изменилось, ведь мне было все равно, выглядит он так или как-то иначе.

— Напились?

Азалии протестующе затрясли мокрыми листьями. Я выключила шланг.

— На сегодня все. Теперь моя очередь купаться.

Вода лилась в ванну подобно Ниагарскому водопаду. Пена образовывала приятно пахнущие облачка. Будет горячо — воздух наполнился паром.

Я закрыла кран, но осталась сидеть на краю ванны. Из всех звуков в доме был слышен только слабый треск пенных пузырьков. Будто грохот далеких битв. Я вновь вполне сознательно проверяю себя, как тогда в Инвернессе, только тогда меня качал экспресс «Летучий шотландец».

Поездом до Эдинбурга, самолетом в Бостон, из аэропорта на такси. Быстрота и удобство — вот преимущества современной технической цивилизации. Каждый день нас окружают сотни мелочей, которых мы обычно не замечаем в силу привычки: разнообразные торговые автоматы, светофоры, подъемники. Сияющие чистотой туалетные раковины и унитазы обезопасили нас от микробов, заблаговременно смытых специальным средством. Ресторанные сертификаты Министерства здравоохранения дают гарантию качества пищи. Мой дом тоже полон маленьких помощников: я включаю свет, зажигаю газ, звоню в дверной звонок…

Но полно, нуждаюсь ли я в этом? Приятно погрузить руки в душистую теплую ванну, осторожно раздвинуть толщу таинственных вод, управлять стихией поворотом крана. Эти привычные комфортные условия, насколько они поработили меня?

Смогу ли я обойтись без кнопок, облегчающих жизнь? Да. Захочу ли купаться в реке, а не в ванне? Да. Откажусь ли от автомобиля? Да! Антураж эпохи — еще не вся эпоха. Да и к тому же этот антураж доступен далеко не всем. Даже здесь, в городе, многие живут без удобств, а что уже говорить о странах, где нет электричества?

Удобства никогда не составляли сколько-нибудь заметную часть моей жизни. Родители умерли, когда мне было пять, и я жила с моим дядей Лэмом. Он был известным археологом. Мы часто отправлялись в экспедиции — какие уж там удобства? Конечно, здорово иметь возможность выкупаться как следует в большой ванне или спокойно заниматься своими делами, не поправляя свечу. Но во время войны у нас не было ни ванн, ни ламп накаливания. И нельзя сказать, чтобы от этого нам плохо жилось. Скорее от другого.

Ванна обещала быть приятной. Сняв халат, я окунулась. Меня сперва пробрала дрожь, но обвыкшись, я расслабилась и легла. Да, а в восемнадцатом веке можно было рассчитывать разве что на бочку, да и то мылись в ней по частям — вначале тело, потом ноги. А большинство жителей мылись в тазу, вместо мочалки используя тряпицу, а вместо душевого шланга — кувшин.

Нелегко им приходилось. Однако комфорт двадцатого века не несет в себе ничего такого, чем нельзя было бы пожертвовать.

Спору нет, он приятен, но жизнь не ограничивается бытовыми удобствами. Мы тщеславно полагаем, будто добились всего, будто человеческая цивилизация достигла вершины развития и будто ужасы прошлого навсегда остались позади. Но разве мы обезопасили себя от ужасов современности? Две войны, одна страшнее другой, и готовящаяся третья — это ли вершина развития?

«Цивилизованная», «современная» война — я слишком хорошо знаю, что это значит. Радости нашей обыденной жизни, возможно, более утонченные, чем двести лет назад, но кварталы Роксбери так же опасны, как и парижские аллеи двухсотлетней давности.

Дотянувшись ногой до затычки, я вытащила ее, и она с хлопком открыла выход томящейся воде. Ванны, войны, виселицы — не все ли равно? Бочка ли, таз ли, изысканная ванная комната… Люди и их влияние на происходящее — вот главное. И так будет всегда. Я, Брианна, Джейми — и ход истории, направляемый нами.

Булькнув в последний раз, вода скрылась в сливном отверстии. Встав, я посмотрелась в зеркало: ну словно креветка! Осталось стереть с себя воду и подождать, пока рассеется пар. Пока можно поглядеться в зеркало, поиграть мускулами, словно заправский атлет.

Атлет не атлет, но в общем ничего. Полных у нас никогда не было, к счастью, а дядюшка Лэм, тот и вовсе был сухопар. Стройный старик, умерший в семьдесят пять, — таким он запомнился. Отец, наверное, тоже был таким же подтянутым. По крайней мере, мне хотелось, чтобы это было так. Мама… Скорее всего, у мамочки было неплохое заднее декольте, как и у многих женщин.

Тело еще не высохло, и зеркало отобразило привлекательный блеск кожи, когда я стала изучать себя сзади. Талия есть, и даже тонкая. Не оса, но вполне.

Ниже…

— По крайней мере, нет ямочек, — приободрила я себя вслух. — Нам далеко до рубенсовских красоток, а значит, можно жить. — Отражение улыбнулось.

Надев ночную сорочку, я отправилась в ночной дозор по дому. Хорошо, что на пути нет голодных кошачьих или собачьих глаз. Старый пес Бозо был последним из наших четвероногих; его не стало в прошлом году. Было бы глупо заводить кого-то еще: Брианна оканчивала школу, я работала в больнице, так что ни у кого не было времени заниматься собаками.

Итак, термостат готов, замки целы, плита выключена. Еще можно заглянуть в комнату Брианны, как я делала это восемнадцать лет подряд, пока она не поступила в вуз.

Что ж, зайдем. Я зажгла свет. Здесь меня встретили привычные вещи, принадлежащие дочери. Вещи, она наполняла свое пространство вещами, так что свободного места в комнате почти не было. Плакаты, фотокарточки, гербарий, различные блестящие и бархатные лоскутки, записочки, рамочки — для нее это было важно, хотя мне подчас казалось мусором.

Она умела жить среди вещей так, чтобы они не поглощали ее, а были отображением ее личности. Удивительное умение. Каждый предмет по-своему значим и находится на своем месте. Я была уверена, что это сговор: все эти лоскутки и бумажки гордо заявляли: «Мы здесь по воле Брианны. Ей лучше знать, зачем мы есть. Она не может обойтись без нас».

И правда, откуда это у нее? Фрэнк был таким же. Его личный кабинет в университете, куда я пришла после похорон, был похож на ископаемый скелет, обладавший разумом и индивидуальностью при жизни своего владельца и внезапно потерявший их. Фрэнк наделял книги, бумаги, документы, канцелярские принадлежности частью себя, и они еще хранили след его рук, еще лежали там, куда он положил их, еще были его книгами, его бумагами.

Мне недаром вспоминался Фрэнк: в своем обращении с вещами Брианна была очень похожа на него. Важные для нее фотографии запечатлевали нас втроем в компании с Бозо, ее с друзьями — это и вправду были частички жизни. Яркие лоскуты поочередно напоминали ее любимые наряды: вот яркость бирюзы, глубина индиго, ясность желтого, крикливость пурпурно-красного. Хорошо, а остальное? На бюро лежат ракушки, почему они заставляют думать о Брианне? Пемза с пляжа в Труро — она-то как соотносится в моем мозгу с дочерью? Просто потому, что она когда-то коснулась этого камешка?

Мне все было непонятно. Я не умела копить, собирать, любовно коллекционировать. Фрэнк говорил, что у меня спартанское воспитание, и успокоился только тогда, когда подросшая Брианна смогла перенять его таинственную эстафету. Будучи самодостаточной, я не испытывала потребности что-то менять вокруг себя, делать предметы своими, заставлять других вспоминать себя, перебирая принадлежащие мне безделушки, — мне вполне хватало самой себя.

Джейми тоже был таким. Носильные вещи, мелочи повседневной необходимости, талисманы — вот и весь набор его шотландской сумки. К чему что-то еще?

Когда мы жили богачами в Париже и когда мы были скромными жителями Лаллиброха — никогда он не был накопителем, трясущимся над хрустальными сервизами или серебряными ложками. У него не было тяги к приобретательству.

В период ранней юности он имел при себе только оружие. Наверное, это оставило неизгладимый след на его характере, как-то особенно определило его личность: доверяй только себе и своей руке. Изолировав себя от окружающего, он обрел себя. Да, верно — заполняя свое пространство вещами, ты становишься их частью; решив познать себя, ты исключаешь сторонние влияния. А познав себя, сможешь познать других. Мы сделали это.

Удивительно — Брианна походила и на Фрэнка, и на Джейми одновременно.

— Спокойной ночи, Брианна. — Я выключила свет.

О Фрэнке я продолжила думать в спальне. Большая, на полкомнаты, двуспальная кровать, аквамариновый атлас покрывала — все напоминало о нем, ярко и зримо.

По сути, здесь мы и попрощались. И сейчас, в преддверии второй разлуки, я вновь вспоминала все, будто снова — и теперь уже действительно навсегда — прощаясь.

— Клэр, уже начало первого. Ложись-ка спать.

Фрэнк выглянул из-за книги. Она лежала у него на коленях — наверное, не очень удобно читать лежа. Но свет — мягкий, ласковый — падал так, что Фрэнк находился словно в надежной шлюпке посреди окружающей темноты и холода. И нельзя сказать, что ему хотелось покидать эту шлюпку: январь, едва начавшись, уже накрыл морозами, и хоть батареи работали вовсю, тепло и комфортно было только под тяжестью одеял, в постели.

Поднявшись с кресла, я принялась раздеваться. Халат, хоть и шерстяной, не согревал.

— Мешаю? Извини — опять думаю о той операции.

— Ну разумеется. — Голос был сух и недоволен. Немигающий взгляд, устремленный в одну точку, разинутый рот, туповатый вид — о чем же она думает, как не о работе?

— В следующий раз я позабочусь о том, чтобы мой вид тебя не смутил. Правда, тогда я не смогу думать.

Я тоже ответила сухо.

— Ты думаешь, твои мысли что-то изменят? — Фрэнк закрыл книгу. — Ты провела операцию, выполнила свои обязанности, твоя совесть чиста. Чего же еще? Неужели ты надеешься помогать пациентам силой мысли? — Он передернул плечами. — Сколько можно об этом говорить. Эти переживания бессмысленны.

— Да. И все же.

Я залезла в кровать, закутав ноги халатом — до такой степени было холодно. По привычке Фрэнк обнял меня. Я уткнулась носом ему в плечо. Не то чтобы мы были так близки, как раньше, но вместе было по крайней мере теплее.

— Черт, забыла о телефоне.

Пришлось снова преодолевать долгий путь шерстяного царства, на этот раз из тепла обратно в холод. Нужно было отнести телефон на свою тумбочку, чтобы Фрэнк не сердился, если ночью позвонят из больницы. Он любил по вечерам общаться со студентами и коллегами, сидя под одеялом. Я тоже была рядом — читала либо готовилась к завтрашним операциям. Но настойчивые позывные телефона посреди ночи выводили его из себя.

Я была вынуждена просить, чтобы меня беспокоили по ночам только в исключительной ситуации, когда требовалось мое безотлагательное присутствие. Либо если я просила накануне сообщать о состоянии того или иного пациента, как сегодня, например. Резекция на кишечнике грозила ухудшением состояния больного, и, судя по всему, вероятность ночного звонка и возвращения в больницу была выше, чем обычно.

Выключив свет, я снова принялась преодолевать бескрайнюю пустыню одеял. Впрочем, она была обитаемой: я услышала ворчание недовольного Фрэнка, но вскоре почувствовала на себе его руку и сформировала привычный клубочек. Пальцы постепенно согревались, становилось теплее.

Однако ноги вновь озябли, а руки почувствовали тревожный жар — я снова была в сегодняшней операционной. Хитросплетения кишечника не вызывали опасений, но одна из кишок… Она была полна кровоточащих прободений. Худо дело.

— Знаешь… — Фрэнк вернул меня в реальность, такую же холодную, как и в операционной, но темную в отличие от нее.

— Я слушаю…

Реальность не до конца обрела меня. Стол, яркий свет, прободение. Но нужно было отвечать.

— Так что я должна знать? — Я попыталась отвлечь себя от тягостных переживаний, снова и снова напоминающих о себе.

— Мой научный отпуск. Я думаю…

Научный отпуск Фрэнка будет через месяц. Он продлится год, в течение которого Фрэнк побывает в ряде северо-восточных штатов, где соберет материал — на это уйдет три месяца, — а на следующие полгода уедет в Англию. Потом — три месяца на обработку собранного, осмысление и написание работы.

— Видишь ли, я хотел бы сразу отправиться на Британские острова.

— Отлично. Гулять погода не позволит, но ты прекрасно проведешь время в библиотеках.

— Я хочу поехать с Брианной.

Горло сжалось, я не издала ни звука. В животе похолодело.

— Погоди, ты не можешь… Ты не можешь взять ее с собой: через несколько месяцев она окончит школу и, может быть, тогда… — Говоря, я обретала уверенность. — Летом мы приедем к тебе куда скажешь — в Англию или где ты тогда будешь. Я буду в отпуске, смогу позволить себе…

— Нет. Мы уедем без тебя. Насовсем.

Я мгновенно села на кровати, щелкнула выключателем. Фрэнк прищурился. Он был растрепан, виски были седыми — наверное, это привлекало студенток, не раз названивавших по вечерам. Импозантный университетский дядечка, занимавшийся наукой и молоденькими девчонками. В груди я чувствовала спокойный холод, лед потихоньку таял, и его место занимало презрение.

— Теперь? Почему? Любовница больше не может ждать?

Фрэнк не на шутку испугался. Он был до того забавным, что я с трудом сдержала хохот и только горько усмехнулась.

— Боже, ты думал, я не знаю! Настоящий ученый — рассеян донельзя!

Фрэнк сел на кровати. Видимо, ему стоило больших усилий сдержать себя.

— Я был скромен и не давал повода для ревности.

— Ну да, конечно. За десять лет было по меньшей мере шесть «поводов», — я не удержалась от подколок. — Ну а если в два раза больше — это, разумеется, тоже не повод ревновать.

Фрэнк, сколько я его знала, редко давал волю чувствам. Но он закусил губу, и я поняла, что он зол не на шутку.

— Этот «повод», вероятно, уникальный в своем роде.

Я легла на кровать и закинула руки за голову, являя собой образец язвительной небрежности.

— Но зачем так спешить? Какая роль Бри в этом всем? Зачем она тебе?

— Бри сможет доучиться в школе-интернате, — сказал как отрезал. — Смена обстановки ей не помешает.

— Интернат — это не та обстановка, ради которой нужно уезжать из страны. Ей нужно окончить школу, и она вряд ли захочет бросить друзей. К тому же подобные английские школы…

Ух, чопорный английский интернат, место, где ты, как никогда, чувствуешь свое бессилие и невозможность что-либо изменить, — дядюшка Лэм как-то хотел отправить меня в подобное заведение. Я так жалко пыталась протестовать, на всю жизнь запомнила. Иногда больничный кафетерий напоминает о таком бессилии.

— Знаешь, дисциплина никогда не была лишней, — Фрэнк, по всей видимости, долго готовился к разговору и пытался настоять на своем. — Кстати, тебе тоже.

Мне не нравились такие морали, и он решил быть откровенным.

— Скажу прямо: в Кембридже есть неплохое место для меня. Я уже дал свое согласие. Останусь в Англии. Из больницы ты не захочешь уходить, но я не брошу своей дочери.

— Твоей?

Вот это да! И правда готовился! Работа, любовница — все продумано. И для Бри нашлось место в его новой жизни… Но нет, я этого так не оставлю.

— Ну разумеется. Я буду рад видеть тебя в любое время, приезжай.

— Подонок… — Я шипела.

Фрэнк сделал вид, будто мне столько же лет сколько Брианне. Или какой-нибудь из его многочисленных увлеченных им и наукой — им в первую очередь — студенток.

— Клэр, будь умницей. Тебя почти никогда не бывает дома — кто будет заботиться о Бри?

— К твоему сведению, Бри скоро восемнадцать! Или ты думаешь, что ей все еще восемь?

— Ну и что из этого? Восемнадцатилетний нуждается в заботе не меньше восьмилетнего. На носу университет, а там попойки, наркотрипы и все остальное — я это вижу сам.

— И я. — Я не понимала его логики. — Не думай, что я оперирую только чистеньких старых язвенников. К нам привозят много ребят, которым нужна помощь. Бри не имеет отношения к попойкам и наркотикам.

— Пусть так! Но она в том возрасте, когда готовы спать с кем попало.

— Фрэнк! Она не из таких! У Бри есть голова на плечах. Неужели тебе нужно объяснять, что молодежи нужно личное пространство? Им нужно набить свои шишки. Взрослые дети не могут и не будут ходить по струнке. Или ты хочешь, чтобы она всю жизнь держалась за юбку?

— Лучше юбка. Иначе она будет спать с черными, как и ее мать! — Фрэнк смутился и покраснел. — Я не позволю такого.

Я была вне себя.

— Немедленно прекрати нести чушь!

Взбешенная, я едва могла сдержаться, чтобы не ударить его.

— Живи с кем хочешь, хоть с любовницей, хоть без нее. Но не смей говорить в таком тоне об Эбернети! Ты ведь о нем, не так ли?

Фрэнк отвернулся, пристыженный.

— Это не только мое мнение. Все видят тебя с ним. Ты ставишь под удар Бри. Она может быть в опасности из-за… — Он замялся. — Из-за определенных субъектов…

— Из-за чернокожих, да? Ты чего-то боишься?

— А как ты думаешь?! — Фрэнк закипал. — Хорошо, твой… гм… коллега регулярно посещает вечеринки у нас. У него есть образование, это важно. А тот толстый татуированный негр, когда он последний раз мылся? Он ходит вразвалочку и растягивает слова. Думает, наверное, что так выглядит умнее. Как бы не так!

У него сверкали глаза от злости.

— Младший Эбернети шляется возле Брианны, таскает ее на их марши… Наверное, знакомит с вонью негритянских забегаловок.

— Разумеется, лучше набираться лоску в приятно пахнущих борделях для белых. — Мне не хотелось слушать дальше, хоть некоторые друзья Леонарда Эбернети и правда были своеобразными. — Нужно отдать им должное — они интересуются своей культурой. Ленни, например, просит называть себя Мухаммедом Измаилом Шабазом.

— Да уж знаю. — Фрэнк был сух. — И я не желаю, чтобы Брианна просила называть себя миссис Шабаз.

Я почувствовала раздражение.

— Вряд ли Бри настолько влюблена.

— Слава богу. В Англии у нее повыветрится дурь из головы.

— Нет, Фрэнк. — Я была непреклонна. — Бри поедет, только если захочет этого сама. Не следует ей указывать.

— Мне тоже не нужно указывать. Я не нуждаюсь в твоей санкции, чтобы поехать с дочерью куда захочу. — Фрэнк, видимо, понял, что я останусь стоять на своем, и вылез из-под одеял, начав шарить под кроватью, ища тапочки. — Поскольку она несовершеннолетняя, я имею право распоряжаться ее жизнью. Пожалуйста, поищи ее медицинскую карту — в интернате она будет нужна.

— Дочь? Она моя дочь! И она никуда не поедет!

Я вспотела от гнева.

— Поедет, — спокойно произнес Фрэнк, беря халат.

— Как бы не так. Развод? Отлично. Причина? Любая, кроме измены — я тебе не изменяла. Зато ты — еще как. И расскажу об этом на суде, если ты не оставишь Бри со мной. Твои любовницы пачками приходили ко мне, требуя развода, ты знал это?

Фрэнк ошарашенно воззрился на меня.

— Я говорила, что не против, если ты согласен жить с ними.

Я остыла и вновь почувствовала холод комнаты. Поеживаясь, ждала ответа, но Фрэнк молчал.

— Странно, что этот разговор произошел только сейчас. Это из-за Бри, да? — Он странно побледнел. — Ты не пыталась меня остановить. Поэтому я не ожидал такой бурной реакции.

Фрэнк старался быть привычно спокойным.

Дела… Я переспросила:

— Остановить? Но каким образом? Что-нибудь из серии «семейная сцена ревности»? Вскрытые письма? Проявление слов, написанных там молоком? Сцены на общем собрании? Может, лучше на университетской вечеринке в честь Рождества? Жалобы декану? Хлопанье дверью?

Фрэнк скорчил гримасу.

— В твоих силах было дать понять, что тебе не все равно.

Я ответила так же тихо, но, в отличие от него, пересиливая себя:

— Мне было не все равно.

— Не так, как мне бы хотелось.

Он задумался, стоя в призрачном свете по ту сторону кровати, бледный и молчаливый. Глаза казались темными и запавшими. Фрэнк подошел ко мне, кровать уже не разделяла нас.

— Знаешь, я не раз думал, есть ли здесь твоя вина. Он… тот… Бри на него похожа?

— Да, — выдавила я, услышав, как он дышит — тяжело, с натугой.

— Да. Когда я вижу, как ты глядишь на нее, я читаю у тебя на лице мысли о нем. И мысль о том, что Бри похожа на него. Клэр Бошан, черт тебя побери. Проклинаю тебя за это. Ты никогда не могла утаить чувства.

В доме стало так тихо, как бывает, когда происходит что-то страшное, необратимое, когда в воздухе разливается неуловимое предчувствие беды. В такие минуты слышно, как ветер шелестит шторой или как муха бьется об окно. Все, кроме этих страшных слов.

— Я любила. — Пауза затягивалась. — Тебя. Давно.

— Давно… Мне нужно благодарить?

Я потихоньку приходила в себя.

— Я ведь рассказала. После… после уже нет. Но я пыталась. — Он замер. Мне стало его жаль. — Пыталась, — прошептала. — Как могла. Я ведь не держала, ты мог бы уйти. Если хотел.

Фрэнк, не глядя на меня, пошел к зеркалу. Перебирал помады, трогал пальцем торчащие кисточки, поднимал лежащие тюбики.

— Как я мог уйти — ты была беременна. Так делают только законченные негодяи. Потом родилась Бри…

Он проводил рукой по краю стола, едва ли чувствуя, что тот сделан из стекла.

— Я не смог бросить ее, хотя она не моя дочь, потому что…

Фрэнк повернулся. Я совсем не видела его глаз, потому что они были в сумраке, и почти не слышала его, потому что он говорил очень тихо. Он был похож на призрак.

— Потому что… у меня не может быть детей. Врачи сообщили пару лет назад о бесплодии.

Я не верила своим ушам.

— Бри моя, — Фрэнк словно говорил сам с собой. — Она моя, и больше никого никогда у меня не будет, понимаешь? Я не могу оставить ее. И она всегда напоминает тебе о нем, ведь так? Скажи, если бы не Бри, ты бы помнила?

— Да. — Я еле слышно шепнула, но ему хватило этого, чтобы мгновенно оживиться. Фрэнк буквально взвился, словно его ужалила змея. Он всего на секунду замер, оценивая сказанное, а потом бросился к шкафу, выворачивая оттуда одежду, натягивая ее на себя без разбора. Он надел пальто и бросился к выходу.

Я подошла к окну, держа себя за плечи. Было холодно. Дверь осталась открытой — воспитание Фрэнка не позволяло ему хлопнуть, но и прикрыть он тоже не мог. Он надел пальто поверх пижамы. Небесный шелк и шелковистый каракуль.

Машина долго не разогревалась, и я знала, что Фрэнк сейчас буквально молится, чтобы она завелась поскорее. Когда она развернулась, меня обдало светом фар.

Он не возвращался и едва ли вернулся бы сегодня. Я лежала на сбитом комке одеял и думала, фразу за фразой прокручивая в голове произошедший разговор. В конце концов я все-таки ждала звука подъезжающего автомобиля, но нет — было тихо. Ждать было глупо. Я заставила себя встать. Для Бри на столе положила записку.

Ночного звонка не последовало, но ведь пациент все еще был в больнице. Вполне можно его навестить, пусть и ночью. Ночью тем более стоит навестить. Все равно я уже не усну. Да и было бы неплохо, если бы Фрэнк, вернувшись, не застал меня — пускай переживает.

Январские улицы, склизкие, предательски блестящие льдом, были похожи на медуз. Кажущийся в свете фонарей желтым снег летел с неба. Скоро лед покроется этой сахарной пудрой и станет еще больше угрожать прохожим. Правда, в четыре утра прохожих, кроме меня, нет, значит, и бояться некому.

Больница встретила привычно — пахнуло духотой. Здесь я почувствовала себя дома. Среди болезней в безопасности.

Медсестра полушепотом, боясь разбудить пациента, сообщила, что все в норме, включая анализы и необходимые показатели.

Больной был бледен, но кожа, слегка розовая, похожая на лепестки белых роз, давала знать, что кровотечения нет. Пульс был нормальным, ровным — я видела бьющуюся жилку.

Я кивнула.

— Отлично. Можно быть спокойными за него.

Но я с трудом успокаивалась: комок в горле оттаивал только сейчас, когда я увидела пациента, улыбающуюся утомленную сестру, когда меня обступили обыденные заботы привычного мне мира больницы.

Я не захотела ехать домой. Все остальные пациенты — я совершила короткий обход — спали и были в полном порядке. Можно было быть спокойными, как только может быть спокоен врач. Больничное кафе тоже встречало запахом английской школы, и все же здесь было лучше, чем дома. Я заказала кофе и стала думать о дочери.

Через полчаса я услышала приближающиеся шаги — это сестра быстро проходила через двери-вертушку. Она не ожидала увидеть меня здесь и сбавила шаг. А потом и вовсе остановилась. И пошла ко мне.

Я знала. Я знала этот шаг и это выражение лица, когда врачебный персонал уведомляет родных о смерти пациента. Я навсегда запомнила скол на чашке, и полустертую букву «Б», и аромат невыпитого кофе.

Идя по больничным коридорам, я спиной чувствовала сочувствующие взгляды сестер на постах и слышала несмолкаемое журчание взволнованной сестры:

— …был при себе паспорт… дорогу притрусило снегом, машину занесло… полиция сообщила, что вы в больнице… Мгновенная смерть.

Каталка, где лежал Фрэнк, находилась будто в безвоздушном пространстве. На улице была машина «Скорой помощи», привезшая его. Из двойных дверей тянуло холодом и был виден свет мигалки, алый, как артериальная кровь. Он то вспыхивал, то снова угасал, пульсируя.

Тело Фрэнка было уже холодным, но все еще податливым — я коснулась его. Он был как живой. Я смотрела, пытаясь понять свои ощущения, и в то же время чувствовала, что привычно отмечаю признаки смерти, не переставая и в горе быть врачом, выполняя знакомые служебные обязанности. Простыня закрывала тело, поэтому ранений не было видно, голова и лицо не были повреждены. Но на загорелой шее жилка не билась — пульса не было.

Я провела по его груди. Он не дышал, но я глядела на него так, будто он мог взволноваться от моего взгляда, открыть глаза и обнять меня. Отметила, что он был красив — я давно не всматривалась. Морщины не портили его, хоть и были горькими; среди них были новые, появившиеся от перенесенного разговора. Нашего последнего разговора. Привлекательная линия рта не была затушевана ими. Нос был ровным и не портил профиля. Фрэнк был красив, неудивительно, что студентки обращали на него внимание. Здесь было на что посмотреть — мужественная красота, которую не смогло убить время. Даже смерть.

Я не двигалась. Сирена еще одной кареты «Скорой» пела по ком-то свою страшную мелодию. Наверное, опять несчастный случай: полицейские трещали рациями, скрипела тележка с пострадавшим, жужжала флуоресцентная лампа.

Я слушала… дыхание Фрэнка, которого не было. Это было глупо, но объяснимо. Мы не договорили тогда, и он умер, не простив меня, может быть, гневаясь.

В мигающем свете Фрэнк, неподвижный, мертвый, был бело-красным. Красно-белым. Бело-красным. Я отвернулась.

— Фрэнк… дорогой… — я не могла согреть воздух дыханием, он был холодным, как и Фрэнк теперь. — Если ты меня слышишь, если ты здесь… я… любила тебя, слышишь? Пусть недолго, но любила. Все-таки любила.

Коридор был полон людей, но я не замечала их, пока один из них не приблизился ко мне. Это был Джо. Он был встревожен. На зеленом халате были пятна крови, на груди, да и на очках тоже — прямо от операционного стола.

— Клэр, бог ты мой!

Меня затрясло. Он назвал меня Клэр, хотя все это время — десять лет, сколько я его знала, — называл только Джейн. Или леди Джейн, иронически.

Значит, все по-настоящему, если он назвал меня так. Он взял меня за руку — к бело-красному присоединился черный. Моя рука казалась мертвенно-белой, потом снова ярко-красной, цвета алой артериальной крови. В мигающем свете и холодном воздухе Джо был реален и вселял надежную уверенность, не давая мне пропасть. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала. Впервые я плакала о Фрэнке и — по Фрэнку.

На Фэйри-стрит было душно. За окном, к которому я прижалась, был мягкий вечер сентября, голубой, стрекочущий сверчками, плещущий водой из брызгалок на траве, шумящий листьями деревьев. А я вспоминала другие цвета — черный и белый, зиму, ту январскую стужу, черный лед, покрытый невесомой белой снежной порошей, на котором поскользнулся Фрэнк, белые простыни, на которых он лежал потом, мертвенно-белое солнце, встающее в немом ледяном молчании…

И красный, алый, багровый свет мигалки кареты «Скорой», заливающий холодный воздух, клубящийся в нем, растворяющий все в себе. Мои глаза снова наполнились слезами, как и тогда.

Сейчас уже не было так больно, но я так же чувствовала бессилие что-либо изменить. Сейчас не было так невыносимо горько, скорее была светлая печаль. И все же я понимала, что расплатилась Фрэнком за свой выбор — по сути, мы с ним расстались еще на холмах Шотландии.

Я коснулась шелка покрывала. Оно струилось под подушку — подушку, когда-то принадлежащую Фрэнку.

— Прощай, Фрэнк.

Мы прощались в последний раз. Я больше не хотела оставаться в спальне и спустилась вниз.

Я постелила себе на диване, но толком не выспалась — и оттого, что было неудобно, и оттого, что в дверь позвонили. Пошла открывать как была, в ночной рубашке. Почтальон принес телеграмму.

Такие послания, приходящие по утрам, запечатанные в конвертики, желтые, как канарейки, действуют на организм так же, как и жирный утренний омлет с щедро нарезанным беконом, — инфарктообразующе. Я почувствовала холодок у сердца.

Почтальон, получив чаевые, ушел. Я отправилась в ванную комнату. Не лучшее место для чтения писем, но мне хотелось именно сюда. Конечно, телеграмма — это не бомба, под водой ее не обезвредишь, разве что смоешь буквы и размочишь бумагу, но я боялась.

Упершись спиной в кафель, я села на край ванны. Нужно было прочесть послание, и я дрожа вскрыла конверт.

Телеграмма, как и все телеграммы на свете, была короткой. И ее отправитель, как и все шотландцы на свете, тоже был немногословен.

«ОН НАЙДЕН. ПРИЕДЕТЕ? РОДЖЕР».

Я выдохнула. Сложив телеграмму и спрятав ее назад в конверт, смотрела на веселую его яркость. Солнечный, он вмещал в себе так много для меня и так мало для постороннего взгляда. Эти несколько слов преодолели полмира, чтобы дойти до меня. Я поднялась и вышла из ванной — одеваться.