Фрейзер-Ридж

Май 1772 года

Ночной воздух полнился прохладой и свежестью. Кровожадные мухи и комары еще не появились, лишь мотыльки порой залетали в открытое окно и порхали у затухшего очага, точно клочки горящей бумаги.

Она легла сверху на него и не двигалась с места; стук сердца медленно и громко отдавался в ее ушах. Отсюда можно было выглянуть в окно: рваная темная линия деревьев в дальнем конце дворика, а за ними небо, освещенное звездами, такими близкими и яркими, как будто можно выйти прямо к ним и, переступая с одной звезды на другую, добраться до серпа растущей луны.

— Ты не злишься на меня? — Хотя сейчас его голос звучал спокойнее, прижимаясь ухом к груди, она уловила сбивчивые нотки, когда воздух, образуя слова, проходил через покрытое шрамами горло.

— Нет. Я не запрещала тебе его читать.

Он легко коснулся ее плеча, и от удовольствия она поджала пальцы на ногах. Наверное, ей следовало чувствовать себя уязвимой из-за того, что он узнал о всех ее сокровенных мыслях и снах, но она ему доверилась. Он ни за что не использовал бы их против нее.

Кроме того, описанные на бумаге, сны становились чем-то отдельным от нее самой. Как и рисунки: размышления по какому-то поводу, нечто, что она мельком увидела, осмыслила, почувствовала, но не то же самое, что разум и душа, которые она вложила в работу.

— Тогда давай по-честному. — Она уперлась подбородком в ложбинку у его плеча. От него шел приятный запах, терпкий, мускусный, с нотками удовлетворенного желания. — Расскажи мне какой-нибудь свой сон.

Он почти беззвучно рассмеялся.

— Всего один?

— Который имеет для тебя значение. Не какой-нибудь там мимолетный, или где за тобой гонится монстр, или ты приходишь в школу без одежды. Такие сны бывают у всех, но что снилось только тебе?

Одна ее рука лежала на его груди и нежно царапала темные кудрявые волоски. Другая рука была под подушкой — если легонько пошевелить пальцами, можно почувствовать гладкие очертания амулета. Она представляла, как увеличивается ее живот, становясь круглым и упругим. Внизу чувствовались легкие сжимающие спазмы, отголоски их занятий любовью. Может, в этот раз?

Лежа на подушке, он с задумчивым видом повернул голову. Длинные ресницы, черные, как контуры деревьев снаружи, почти касались щеки. Затем ресницы поднялись, открывая глаза болотно-зеленого цвета, нежные и яркие в приглушенном свете.

— Я могу быть романтичным, — прошептал он и провел пальцами по ее спине так, что по коже побежали мурашки. — Наверное, вот мой лучший сон: мы с тобой здесь, одни… только мы и наши дети. — Он слегка наклонил голову, глянув на тележку в углу, в которой крепко спал незаметный Джемми.

— Наверное, — повторила она и опустила голову, упершись лбом ему в плечо. — Но это мечта, а не настоящий сон. Ты знаешь, о чем я.

— Да, знаю.

Он замолчал, его рука, широкая и теплая, неподвижно лежала на ее пояснице.

— Иногда, — наконец прошептал он, — иногда мне снится, что я пою, а когда просыпаюсь, у меня болит горло.

Он не видел ее лица, не видел, что в уголках ее глаз появились слезы.

— И что ты поешь? — так же шепотом спросила она.

Зашуршала льняная наволочка — он покачал головой.

— Какую-то незнакомую песню. Но я точно пою ее для тебя.