…Господь даровал Леониду Ильичу легкую кончину, дома в своей постели, среди близких ему людей он тихо отошел во сне. Подробности последних часов его жизни очень хорошо известны, написано о том много, серьезных противоречий в различных источниках нет. Мы приведем тут лишь свидетельство его вдовы в беседе ее с писателем В. Карповым. Рассказ подробный, с множеством частностей бытового свойства, вполне искренний, ему можно доверять:

«Машина-реанимация за ним последние годы постоянно следовала. У него все-таки два инфаркта было. Первый перед маем в 1952 году в Кишиневе. Проснулся: «Витя, не могу, разрывает грудь!» Вызвали Ревенку, опытного врача.

Много уколов сделал. Позднее из Москвы прислали профессора-сердечника. Месяц не разрешали подниматься. Потом еще полтора месяца Леня был в Барвихе и вернулся страшно похудевшим. Говорит, лежал и ничего не ел. Но чувствовал себя хорошо.

А второй инфаркт случился уже в Москве. Почему случился? Кто знает… Леня не любил жаловаться. Редко когда признавался в служебных неприятностях.

– Вы начали рассказывать, что было после того приема в 1982 году (имеется в виду 7 ноября. – С. С.).

– Вернулся на дачу рано – там в четыре часа закончилось торжество. Отдохнул, а в семь часов приехали товарищи. Посидели недолго: до девяти – половины десятого, отметили праздник и разъехались. А на другой день, 8 ноября, он говорит: «Я, Вить, поеду в Завидово. Там, на воздухе, лучше отдыхается». И впрямь – в лесу все время, в охотничьем хозяйстве. Ездил туда и просто поохотиться, и поработать, готовясь к съезду или к пленуму. Тогда не только он – все помощники ездили.

В Завидове два больших дома, Московское море, утки дикие, рыбалка… Привозил мне карасей. Отправились в Завидово. 8-го вечером и 9-го охотились. 9-го же вернулись в Москву. Позвонил мне, что домой не заедет: что-то нужно сделать по работе. Даже переодеться не захотел. Там, в Завидове, правда, костюмы и рубашки, и галстуки на всякий случай, если внезапно понадобятся, в специальном чемодане были – его всегда с собой брали.

Леня попросил на вечер пожарить налима, привезенного из Завидова. Он любил жареного налима. За столом Леня говорит: “Что-то мне много три кусочк”. А повар: “Ну что вы, Леонид Ильич, кусочки такие маленькие. Скушайте, если вам нравится!” Скушал. И пошел спать. Прикрепленные помогли ему раздеться, дали снотворное, положили добавочное – вдруг еще понадобится.

– “Прикрепленные” – кто такие? Помогать – входило в их обязанность?

– Нет. Дежурные из охраны делали это из уважения. Все уже так привыкли. Если кто дежурит – Медведев, или Собаченков, или Давыдов, – пойдут, помогут ему переодеться, уложат, а потом и кличут: “Виктория Петровна, идите, уже зовет”. Спальня у нас была на втором этаже, а телевизор – на первом. Если он видит, что я не иду, кричит: “Витя, ты что там делаешь? Я не сплю!” В тот последний вечер, когда пришла, он лежал, потушив свет.

– Может, предчувствия были какие?

– Нет. Ничего не говорил. Только я сказала: “Лень, ты включаешь вентилятор, и мне холодно…”

Это был маленький вентилятор, но он очень любил, чтобы в лицо дуло. И он его выключил. Я хорошо спала. И вдруг Леня тянет одеяло, а я ворчу: “То тебе жарко, и вентиляцию включаешь, а то одеяло с меня тянешь, и я раскрытой остаюсь”. Я полежала. Вижу: между шторами полосочка светится чуть-чуть. Думаю: “Надо вставать!” Встала. Его одеяло на полу. Подняла одеяло. Он лежал на правом боку, и вентилятор был включен. Я одеялом Леню прикрыла. Дежурила Зина Павловна. Она как раз заглянула и говорит: “Виктория Петровна, уже пришли уколы делать”. В полдевятого я обычно завтракала, после того как укол сделают. И тут Зина Павловна говорит: “Ой, как-то странно Леонид Ильич лежит на спине – с подушки спустился и одеяло руками смял…” Я отвечаю: “Не видела, чтобы странно лежал и одеяло как-то держал…” Завтракаю. Слышу: бегают. Думаю, ну опять, наверное, Володя что-то забыл – а дежурил Медведев – и бегает туда-сюда. Оказывается, уже все случилось… Вызвали Чазова. А я ничего не знаю, завтракаю в столовой. Дверь прикрыта была.

Потом пришел Михаил Титыч, врач лечащий. Смотрю: без галстука, рубашка расстегнута. Говорит: “Виктория Петровна, Леониду Ильичу что-то не особенно хорошо”. Я туда, к спальне, открываю дверь, но меня не пустили. И тут же Юрий Владимирович Андропов приехал. Успокаивают: ничего, надежда есть! Чазов объясняет, что сделали укол длинной иглой, давление вроде поднимается… А потом резко опустилось… Кровь к голове прилила, а потом обратно ушла. И все. Но они не говорили мне.

Я позвонила Вере Ильиничне, своей сестре, детям, конечно, Юрию Михайловичу. А в тот день – праздник милиции. Галя в парикмахерской сидела. Дежурные передали Юрию Михайловичу. Он за ней примчался в парикмахерскую, потом рассказывал: “Я срываю с нее бигуди и думаю: “Господи, кто? Папа? Мама? Мама болеет все время…” Они за меня боялись. И Леня все повторял: “Я так боюсь за Витю! Я так боюсь за Витю!” А Витя до сих пор, вот видите, жива!

Дали посидеть с ним, а затем говорят: “Больше нельзя, пока не совсем застыл, надо анализы сделать”. Потом врач тихо сказал мне на ухо, что лопнул сосуд. Спрашиваю: “Михаил Титыч, почему же не сказали раньше?” Он: “А кто бы согласился операцию делать?” Говорю: “Это другое дело. Но мы обязаны были спросить: может, он и согласился бы… Делают же такие операции!..”

Уже десять лет, как нет Лени…»