Март 1873 г., о. Халки1
<…> А я тружусь; теперь мне надобно спешить: других средств к жизни нет теперь, кроме пера! Может быть, это принуждение и к лучшему: заставит по нужде больше сделать.
Я нанял себе целый отдельный домик, очень чистый и какой-то провинциально наивный, à la Turca[12]; он высоко на горе, почти совсем особо, и я доволен им; нанял на год за 40 лир: так выгоднее и покойнее. Вот не найдется ли у Вас какой-нибудь мебели лишней дать мне на время, потому что сначала мне очень трудно будет устроиться. Ведь, переезжая в Буюк-Дере, Вы оставите что-нибудь в Пере2? Я постепенно сам все заведу, но именно в начале моего переселения (15–16 сентября) из гостиницы беспорядок и пустота в доме могут отозваться очень невыгодно на моих занятиях. Теперь спех, благо здоровье лучше, дом есть, Вестник3 на все соглашается, и государственные люди даже наши, при всей их недогадливости, начинают принимать меня за Кумани. Вот до глухого вести дошли!.. Т. е. до Стремоухова!..4 Бог знает, что эти люди думают!
Как бы то ни было, с практической точки зрения было бы жалко портить пустяками теперь обстоятельства, которые недурны. Между прочим, Вы (если Вы не слишком больны и утомлены, я ведь хорошенько не знаю) спросите у мужа Вашего, о чем я ему пишу, может быть, вместе с ним что-нибудь придумаете для того, чтобы Ваш приятель Леонтьев не стал Сизифом греческой мифологии, который осужден был выкатывать большой камень на вершину крутой горы, и всякий раз в ту минуту, когда он достигал вершины, этот камень падал опять вниз. Вы сами сказали мне раз, что я после стольких страданий имею право надеяться на роздых и улучшение моих дел. Это правда: я надеюсь на милость и покровительство Божией Матери, Которая жребием указала мне два раза путь в Константинополь, и до сих пор, по крайней мере сравнительно с прежним, мне надо радоваться. В Салониках я был лишен вовсе и здоровья, и литературной деятельности, и друзей, и религиозной обстановки. Здесь как-то страшно иногда за хлеб насущный, но все-таки я имею это все!
Буду надеяться, что Божия Матерь, Которая привела меня сюда, внушит и друзьям моим справедливость и искреннюю охоту поддержать камень Сизифа у самой вершины, хотя на минуту.
Жалею, что я не монах, не священник и что не имею права, ни возможности благословить Вас от глубины сердца. Катаризм5 Ваш есть Catarismus versatilis[13], минутное падение простительно даже и Вашему уму.
Ваш К. Леонтьев.
Вы поймите одно, что прогресс просто глуп и неостер. Это главное. Это убийственный mauvais… genre…[14]
Впервые опубликовано в книге: Архимандрит Киприан. Из неизданных писем Константина Леонтьева. Париж, 1959. С.14, 15.
1 о. Халки – остров в окрестностях Константинополя.
2 Пера — европейская часть Константинополя.
3 Вестник — журнал «Русский вестник», где печатались произведения Леонтьева.
4 Петр Николаевич Стремоухов (?–1885) – дипломат, директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел. По его протекции Леонтьев (через своего брата В. Н. Леонтьева) был принят на дипломатическую службу.
5 Катаризм – то же, что пуризм, т. е. излишняя строгость в соблюдении правил.