2 февраля 1887 г., Москва
Милый мой Константин Аркадьевич, почему и за что Вы меня, старца недужного, совсем забыли? Впрочем, «за что» можно бы и не писать; это подразумевает вину какую-нибудь с моей стороны. А так как таковой нет, то я спрашиваю себя часто:
– Почему он так давно не пишет?
И сам отвечаю: все мы более или менее постарели, со старостью, положим, добрые чувства наши (дружба и т. п.) становятся вернее, потому что любовь к переменам все слабеет и слабеет, и даже нередко привычное зло нам не так страшно, как непривычное и сомнительное благо. А не то что искать новых друзей и забывать старых! Но беда в том, что в то же время чувства с годами в нас слабеют, кроме жажды отдыха и покоя! Ну, и с дружбой то же…
Сидит Губастов в этой веселой, чистой, красивой и покойной Вене и думает: «Написал бы Константину Николаевичу… Да о чем? И у него теперь никаких, вероятно, приключений нет и у меня тоже. Слухи доходят, что жив; около года, что ли, тому назад книги его выписал» и т. д.
Да и до меня доходят слухи, что Вы еще в Вене и т. д. (в октябре я был в Петербурге и слышал это от князя H. Н. Голицына). Но я просто соскучился по Вас, и мне очень было бы приятно получить от Вас несколько дружеских строк. <…>
Теперь об отставке. История эта была бы длинна, если бы рассказывать ее по порядку: но вот главное: сами понимаете, что как человек, прослуживший в должностях второстепенных немного более двадцати лет, я больше, как на 1000 р<ублей> с<еребром> прав не имею; 1500 р<ублей> с<еребром> лишних дает мне правительство за мои литературные труды. Дело шло особым порядком. Прежде всего согласились Т. И. Филиппов с министром народного просвещения Деляновым1. Министр народного просвещения вошел с отношением к министру внутренних дел; товарищ министра внутренних дел, князь Гагарин, находящийся давно в дружеских ко мне отношениях (еще с 70 года на острове Корфу; женат на Аргиропуло), честно поддержал меня у графа Толстого2; граф Толстой и Делянов вместе вошли с предложением к Бунге3; Бунге (как и следовало немцу-профессору) более 1800 р<ублей> не давал, находя, что в моей деятельности ничего нет особенного. Но назначили Вышнеградского4, и он тотчас же согласился на 2500. И вот дня четыре тому назад мне велели подать прошение об увольнении от должности цензора. На этом пока остановилось, но так как по существу все уже решено и остались только формальности, то, вероятно, через две-три недели я буду свободен с 200 р<ублей> сер<ебром> в месяц.
Да, Губастов, что, если бы это было десять лет тому назад или даже в 80-м году в Варшаве? То ли б я мог сделать тогда! А теперь?.. Филиппов и Делянов еще рассчитывают и надеются на меня. Гагарин тоже, мои студенты тоже…
Но эти семь лет службы в Москве – годы тихие, правильные, скромные, но в высшей степени во всем средние, во всем «в обрез» – доконали меня. В денежном отношении – ни нужды и ни тени даже самого скромного избытка, в отношении труда – не трудно и не льготно, в отношении здоровья – одно лучше, другое хуже, – и во всем, во всем… Даже «общественное признание» теперь есть какое-то… Какая-то полуизвестность, какой-то «онорабельный», но уж ничуть не возбуждающий succès d'estime[50] в публике… и т. д.
Вот где был «скит»! Вот где произошло «внутреннее пострижение» души в незримое монашество!.. Примирение со всем, кроме своих грехов и своего страстного прошедшего, равнодушие, ровная и лишь о покое и прощении грехов страстная молитва…
Величайшее желание не писать, разве для наследников (для Лизы, для Вари, для Марьи Владимировны).
Да и почти уже не пишу давно… На что?
А в Угреше, где Вы думали, я тогда найду пристань, я был еще и честолюбец, и христианин еще какой-то страстный.
А теперь я даже и унынием, слава богу, почти вовсе не страдаю. Уныние есть все-таки плод неудовлетворенных желаний, – а какие у меня теперь сильные желания?
Желание умереть не слишком мучительною болезнью – это сильно, да и то с постоянной оговоркой: если это не безусловно нужно для окончательного искупления грехов. А иначе остается молить Бога только о том, чтобы предсмертные страдания не довели до ропота!..
Еще одно желание сильно: чтобы денег было достаточно – для успокоения этого исстрадавшегося тела! Пенсия хороша, но в Москве я на нее жить не могу и, вероятнее всего, удалюсь с этой весны в Оптину и Лизу устрою там. Но не думайте, чтобы и в Оптину меня тянуло сильно. Нет, на время – да, с радостью, а надолго – все равно везде телесные страдания, везде равнодушие… Поздно!
Еще, пожалуй, прекрасный климат Босфора и возможность зимой гулять ежедневно пешком – это нравится моему воображению…
Но все-таки средств мало и рисковать что-то жутко с моими плохими силами!
Вспоминаю я часто Вас и Ваш совет в 1874 году в Константинополе: «Поезжайте в Россию, сделайтесь „литературным генералом“ и лет через пять возвращайтесь сюда на отдых».
Не пять, а тридцать лет прошло с тех пор; «генералом» меня все-таки критики и редакторы не сделали, а разве, разве непопулярным полковником, – и рад бы я умереть на Принцевых островах5, но чтобы подняться отсюда покойно, нужно 1000 или 1500 руб<лей>. Долги мне надоели до смерти, и должать мне стало теперь донельзя противно… Все это во мне изменилось, но стеснять себя еще ниже и еще строже, чем я стесняю себя эти семь лет, не могу… И потому да будет воля Господня!.. «Благослови душе моя, Господи, и не забывай всех воздаяний Его» – и прибавлю: всех прощений Его за эти тринадцать-четырнадцать лет после Афона! Очень, очень их много было!
А я и забыл Вам сказать, что вскоре после отправки Вам книг прошлого года я так опасно занемог, что все со мной прощались: причащался, соборовался… Одна за другой у меня были от первой недели поста до половины мая серьезные болезни: гнилостное заражение крови и воспаление лимфатических сосудов в правой руке, спасли, потом – самый жестокий и опасный бронхит с припадками удушья и, наконец, язвы жестокие на ладонях и подошвах в течение трех месяцев, так что меня в особом вагоне довез лежачего Филиппов до Калуги, а потом я доехал в карете почти до Оптиной и тем кое-как поправился… Месяца четыре быть между жизнью и смертью, и в полном сознании своего положения – это также оставляет в эти годы серьезный след в сердце! Помнишь!
Хотел было Вас известить, да посовестился беспокоить… Вот в это-то время, увидав меня в ранах, Т. И. Филиппов и возмутился духом, и сказал: «Надо вам отдохнуть, надо освободить вас от всяких обязанностей», – и обратился серьезно к Делянову, и посоветовал ему вникнуть в значение моей деятельности.
Вот и все, мой друг… Обнимаю Вас крепко. <…>
Впервые опубликовано в журнале: «Русское обозрение». 1897, январь. С. 397.
1 Иван Давыдович Делянов (1818–1897) – граф, государственный деятель, камергер. Попечитель Петербургского учебного округа в 1882–1897 гг., министр народного просвещения. Член Государственного Совета. Во время управления Делянова был ограничен прием в учебные заведения детей недостаточных родителей, уменьшен процент евреев, приняты меры для русификации школ в Прибалтике, выработан консервативный университетский устав 1884 г. О назначении Делянова министром Д. А. Милютин писал: «Это почти то же, что если б назначен был Катков; это восстановление ненавистного для всей России министерства гр. Толстого. Между прежним режимом и будущим будет различие только в подкладке: у Толстого подкладка была желчь, у Делянова будет идиотизм. Бедная Россия» (Дневник Д. А. Милютина. Т. 1–4. М., 1947–1950. Т. 4. 1950. С. 130).
2 Дмитрий Андреевич Толстой (1823–1889) – граф, государственный деятель. Образование получил в Царскосельском лицее. На протяжении 14 лет, до 1880 г., занимал одновременно посты министра народного просвещения и обер-прокурора Св. Синода. С 1882 г. и до конца жизни был (тоже одновременно) министром внутренних дел, шефом жандармов и президентом Академии наук. Провел реформу среднего образования для усиления в гимназиях обучения древним языкам, причем право поступления в университеты было оставлено только за выпускниками классических гимназий. При Александре III настойчиво проводил контрреформы, находился под сильным влиянием M. Н. Каткова. Все признавали в нем ум и широкую образованность, но в то же время его единодушно ненавидели все слои общества, от революционеров до ультрамонархистов.
3 Николай Христианович Бунге (1823–1895) – юрист и государственный деятель. Участвовал в крестьянской реформе 1861 г. и подготовке университетского устава 1862 г. Профессор и ректор Киевского университета. В 1881–1886 гг. – министр финансов. В 1887–1895 гг. – председатель Комитета министров.
4 Иван Алексеевич Вышнеградский (1831–1895) – ученый и государственный деятель. Основоположник теории автоматического регулирования, почетный член Академии наук. С 1 января 1887 г. управлял Министерством финансов, в 1888–1892 гг. – министр финансов.
5 Принцевы острова — группа из девяти островов в Мраморном море, к юго-востоку от входа в Босфор.