История эта случилась прошлым летом. Был я тогда в отпуску и жил у лесника под Горьким, на правом, высоком берегу Волги. Семья у лесника была небольшая: он, жена и двое ребятишек. Один совсем малыш — четыре года, а второй уже пятиклассник. Я не знал, что у лесника два мальчика, потому что, когда я пришел, старший еще не вернулся из школы.

Он заявился к обеду. Аккуратно одетый, в белой рубашке, с пионерским галстуком.

— Здравствуй, — сказал я. — Вот поселился у вас, будем вместе рыбачить.

— Здравствуйте, — ответил он спокойно. — Я рыбалку не очень люблю, я больше лес люблю.

Подошла сама хозяйка, Марья Лавровна, загорелая черноволосая женщина. Она одна в семье была такая темная, а все трое мужчин — Иван-большой и его сыновья Ваня-маленький и Максим — были светлые, точно каждому из них на голову вылили по горшку сметаны.

— Ваня, — сказала она сыну, — иди напои Буренку. А то жарко, пить ей хочется.

Мальчик ушел.

— Познакомились?

— Познакомились. От рыбалки отказывается. Лес, говорит, любит.

— Это у него по наследству, от отца. Того из лесу не вытянешь.

И правда, за неделю, что я прожил в избе лесника, я почти не видел Ивана Семеновича.

В лесу какая работа? Можно ничего не делать, и не скоро это заметишь. Есть еще такие лесники. Смотришь, для себя травку покосит, дрова на зиму подсоберет, а потом отдыхает.

А Иван Семенович работал на совесть. То он дерево с гнилью найдет и вырубит, то проверит, чтобы колхозное стадо не портило кустарник, а козы — не объедали молодых побегов. И за охотниками надо последить, чтобы кто-нибудь не задумал браконьерства.

* * *

Скоро появился у лесника еще один жилец — студент-художник. Из Москвы приехал. Тонкий такой, высокий юноша, одетый в синие парусиновые брюки с молниями на карманах и цветную ковбойку. У него было маленькое красивое лицо и волосы впереди стояли ежиком.

— Хозяюшка, — попросил он, — приютите недельки на две.

Марья Лавровна посмотрела на молодого человека и ответила:

— С большой охотой бы, да некуда. — И кивнула на меня.

— Значит, опередили. — Он улыбнулся и снова стал просить: — Леса у вас хорошие, уходить не хочется.

— А чем будете заниматься? — раздался неожиданно мужской голос.

Все оглянулись. Перед нами стоял Иван Семенович в выгоревшем армейском костюме и фуражке, сдвинутой глубоко на лоб. Он был удивительно легкий на ноги, и никто не слышал, как он подошел. По лесу Иван Семенович не ходил, а, можно сказать, плыл, точно его тяжелые, крепкие ноги не касались земли.

— Испугал! — сказала Марья Лавровна. — Ходишь неслышно.

— Меня за это хождение всю войну в разведке продержали, а ты жалуешься. — Потом он снова обратился к молодому человеку: — Вроде не рыбак?

— Нет. Я студент-художник. Буду рисовать.

— Художник? Это красиво.

Тогда Марья Лавровна сказала:

— Ну ладно, оставайтесь. Спать будете на сеновале, а питаться вместе с нами, в горнице.

— Хорошо, — обрадовался студент. Он протянул Марье Лавровые руку и сказал: — Всеволод.

Потом подошел ко мне, посмотрел на мои сложные рыбачьи приспособления и опять же протянул руку:

— Рыбак? А я так лесовик.

— Если лесовик, — ответил я, — значит, у вас и товарищ найдется. Вот он, Ваня.

Студент поздоровался с Ваней. Потом увидел Максима, присел на корточки и вдруг закукарекал.

Максим рассмеялся. Марья Лавровна улыбнулась, а Ваня — тот уже считал студента своим лучшим другом.

* * *

На другой день раньше всех из дому ушли Иван Семенович и Всеволод.

Всеволод — в лес, а Иван Семенович уехал в город. В лесу появилась гусеница, и он поехал договариваться, чтобы прислали самолет.

— Папка поехал за воздушным доктором, — сказал мне Максим. — Он как прилетит, как зажужжит, а потом начнет бросать на лес белый порошок, и гусеницы сразу все пропадут.

Всеволод вернулся к завтраку. Он пришел веселый, в волосах у него были сосновые иглы.

— Сейчас, — сказал он, — будет вручен подарок. Максим, встань передо мной, как лист перед травой.

— Я стою, — ответил Максим, и видно было, что он даже пошевельнуться боится.

Всеволод полез в карман, и тут же в руках Максима появился дед, старый, горбатый, с клюкой. Он был сработан из какой-то коряги, которая, может быть, валялась в лесу уже несколько лет. Время, солнце, дожди изогнули корягу и сделали ее отдаленно похожей на старого, крючковатого деда. А Всеволод это заметил: обрубил корягу, сделал деду глаза из зеленых сосновых шишек, и стал дед как живой.

Максим крепко прижал деда к груди и убежал.

— Здорово у вас игрушка эта получилась! — удивился Ваня.

— Это пустяк, — ответил Всеволод, — пойдем со мной в лес, я тебя научу. Здесь главное — острый глаз иметь, ко всякому дереву приглядеться, и фантазию. — Последние слова он проглотил, потому что Марья Лавровна налила ему в кружку молока и он отправил в рот большой кусок домашнего пирога с рыбой. — Вкусно! — пробурчал Всеволод. — Очень вкусно.

* * *

С этого дня Ваня ни на шаг не отходил от студента. Он носил ему краски и складной парусиновый стульчик. Бегал за водой к роднику, если Всеволоду хотелось пить. Ваня даже дружков своих забросил и не ходил к ним в деревню.

Всеволод рисовал, а больше вырезал из дерева всякие фигурки. У него уже был чудесный ветвисторогий олень, пятнистый желтокожий леопард и цапля, длинная, с тонкой шеей, на одной ноге.

Эти игрушки Всеволод очень берег. Однажды Максим, который вертелся около него, уронил оленя и сломал один рог.

— Разбился!.. — испугался Максим. Он нагнулся, чтобы поднять оленя, но Всеволод выхватил оленя у него из-под рук.

— Болван, — сказал он и толкнул мальчика.

Иван Семенович в это время сидел в стороне и правил косу. Он ничего не сказал Всеволоду, а только сердито крикнул:

— Максим, иди к папке! Нечего около чужих околачиваться!

Максим заплакал. А Всеволод рассмотрел оленя и обрадованно сказал:

— Это пустяк. Поставлю штырь и скреплю рог.

На Максима он даже не взглянул.

* * *

Всеволод нашел кусок дерева и сделал из него голову женщины, с высокой прической и длинным разрезом глаз. Всем нам эта женская голова понравилась, и мы ждали, когда же Всеволод подберет к ней туловище. Но он, сколько ни искал, найти не мог. Мы даже стали помогать ему. Если нам попадался на глаза какой-нибудь изъеденный муравьями корень или пень, мы тут же тащили Всеволоду. Иван Семенович и тот каждый день приносил из лесу суки странно изогнутой формы, обрубки деревьев с наростами. Но Всеволод только мельком оглядывал «наши богатства» и отворачивался.

«Даже спасибо не скажет. Мы стараемся, а он плюет на нас, — подумал я. — Нахальный все же парень». И мне стало обидно за себя и за семью лесника.

Утром на следующий день я встал и сразу почему-то вспомнил про Всеволода. «Приду с рыбалки и поругаюсь с ним, скажу ему, что о нем думаю», — решил я, собрал удочки и пошел на рыбалку.

Рыба сразу взялась, и мое плохое настроение улетучилось. Вернулся я домой только после обеда.

Подхожу к избе лесника, вижу — за столом во дворе сидит Всеволод и работает. Повернулся ко мне — лицо довольное, радостное.

Я хотел пройти мимо, но он мне протянул фигурку, и я остановился.

Стройная маленькая женщина, одетая в длинный халат, подпоясанная синей широкой лентой, приготовилась к танцу. Она не сделала еще ни одного движения, только подняла руки над головой, но казалось, что вот-вот ударит бубен и она начнет ритмичный восточный танец.

— Ну? — спросил Всеволод.

Он хотел услышать от меня какие-то хорошие слова и нетерпеливо ждал. Ему обязательно хотелось, чтобы его кто-нибудь похвалил, и он даже заглядывал мне в глаза.

Я сказал ему, что мне нравится его работа. Видно, он остался недоволен мною, потому что отвернулся.

И тут во двор вошли два Ивана — большой и маленький. Всеволод помахал им и протянул фигурку женщины. А Иван Семенович подошел к нему вплотную и тихо сказал:

— Ты мне это в нос не тычь! Чтоб сегодня твоего духу в нашем лесу не было!

— Что с вами? — удивился Всеволод. — Объясните.

— Объяснить? Как дерево рубить, так объяснение ему не требовалось.

— Ах, вот вы о чем! — Всеволод улыбнулся. — Подумаешь, какой пустяк, срубил один сук. Он ведь был мне нужен. Ну, простите меня. — И повернулся к Ивану Семеновичу спиной.

Иван Семенович схватил Всеволода за плечи.

— Пустяк, говоришь? Дерево — пустяк? — Иван Семенович смотрел в упор на Всеволода. — Ты сам пустяк! Уходи от нас! Пять минут даю тебе на сбор.

— Ну хорошо, хорошо, я уйду, только уберите ваши руки. Драться я не собираюсь.

Иван Семенович пошел к дому, а Всеволод крикнул ему вдогонку:

— Уже поздно. Не дойти мне засветло до деревни!

— Добежишь, — ответил Иван Семенович.

Тогда Всеволод посмотрел на Ваню, и в его глазах мелькнула надежда.

— Ваня, уговори отца. Выручи друга. Ну куда я пойду на ночь глядя?

Ваня отвернулся и пошел к дому. И я следом за ним. Мне не хотелось оставаться с Всеволодом.

Ровно через пять минут Всеволод уходил. Он был такой же, как в первый день, когда появился здесь, — веселый, красивый и какой-то легкий. И не было ему никакого дела до лесника и до его семьи.

Я высунулся в окно. Когда он проходил мимо, то помахал мне рукой и сказал:

— Привет рыбакам! В этом доме художника не поняли.

Ко мне подошел Иван Семенович. Он курил папироску, а когда брал ее в руки, то видно было, что пальцы у него слегка дрожат.

— Художник, — сказал он, — а жизнь рубит. Красоты настоящей не понимает. — Он бросил папироску на землю, притушил ее носком сапога и посмотрел узкими, прищуренными глазами в ту сторону, куда ушел Всеволод. — Ты, может, подумал, что я испугался, что он срубил сук у дерева?

Я кивнул.

— Нет, — ответил Иван Семенович. — Дерево не погибнет, оно живучее. Здесь вопрос глубже. Он все для себя и для себя, а о других никогда не подумает. С таким человеком в разведку не пойдешь. Как кукушка перелетная.

— Отец, — крикнул Ваня, — смотри, летит!

А самолет уже разворачивался над лесом, и тоненькая ниточка дыма оставалась позади него.

— Папка, папка! — закричал Максим. — У самолета белый хвост. Жар-птица. Самолет жар-птица!

Скоро самолет скрылся. Остался только белесый туман, который медленно оседал на лес.

— Дождя бы не было, — спокойно сказал Иван Семенович, — а то лекарство смоет.