Да послушай, Вольф, вить недалеко до городу — пойдем.
Пусти!
Вот видны церкви.
Пусти, говорю.
Уж недалеко тебе до родины.
Молчи! (Вырвавшись, бросается ниц на землю)
Эка упрямая голова.
Да что с тобою сделалось? Из крепости, как воробей из клетки, выпорхнул; первое слово, какое мы услышали от тебя, было — родина; осталось до нее полмили, и ты как вареный картофель. Вольф? Эй, брат, спишь, что ли? Вот твоя родина — вот город Бе... Бер... (Ко второму арестанту.) Послушай! Как бишь называется этот город?
Бе... Берг... Одним словом, твоя родина, слышишь ли?
Моя родина! (И почти без чувств опять падает)
Что это, не нечистый ли дух в нем?
Ну и вправду! Видел ли ты, как он страшно глядит, да и говорит не своим голосом? Уйдем, брат, — борони боже умрет, так на нашу голову беда.
Не худо бы помочь ему.
Сила крестная с нами! Нечистый дух в нем. Уйдем скорее — вить здесь большая дорога.
Да куда же?
Ну, да Богемия разве мала? Пашепорты у нас есть — чрез неделю мы там, да и опять за свое ремесло.
Где я? Что со мною делается? (Встает) Отчего так сильно трепещет сердце мое, отчего так быстро течет кровь моя? А! я не в тюрьме. Я на свободе. Я недалеко от своей родины. Ах! железные цепи не так тяготили меня, как это слово тяготит мое сердце. Вижу, вижу тот город, в котором родился я, вижу его, и все сердечные раны мои открываются с мучительною, смертельною болью. Однако ж я пойду в этот город, пойду, но не для того, чтобы приветствовать хижину, в которой увидел я свет; не для того, чтобы облобызать ту землю, по которой ступала младенческая нога моя; не для того, чтобы с дружеским взором встретить друзей моих. Нет! Я их не имею! Для чего ж идти? Разве чтобы жажду прохладить каплею воды; чтобы голод утолить куском хлеба; но кто мне подаст его? Мать моя умерла, хижина моя разорена. Однако ж я пойду, чтобы утолить голод гораздо сильнейший, чтобы получить то, чего так сильно жаждет душа. Крови, крови врагов моих! Я пойду к ним. Пусть их языки шипят позади меня, пусть их поругание, их хохот следует по стопам моим. Нет! От одного моего взгляду оцепенеют языки их и уста их сделаются безмолвными; так, одним взором приведу их в ужас. О! как долго, как сильно ожидал я дня свободы моей, ибо этот день будет днем мщения врагам моим. Что ж медлишь, Вольф? (Поспешно уходит.)
Некогда теперь до тебя, да! некогда (толкая ее), посиди покуда там, да! (Запирает дверь и идет к столу, за которым сидят драгуны)
Да что это за девка навязалась на тебя?
Уж подлинно навязалась — как тень за мною. Я в лес, и она за мною. Я в город, и она туда же, да! туда же, ну-ну как тень.
Солгал, брат: тень только в солнечный день, а она, я думаю, и ночью с тобою.
Ну, как муха к меду.
Верно, у тебя принада[108] хороша?
Голодный воробей и на мякину идет, да! идет. Покуда был у ее свой кусок и покуда Христиан кормил ее дичиною, так, бывало, и калачом не заманишь, да! а теперь голодная, босая — так и ко мне, да!
Как? Что ты говоришь? Зонверт?
Да, Христиан Вольф Зонверт.
Ба-ба-ба! Так эта девушка называется Аннушкой?
Как, это она?
Это та девушка, которую сравнивали с Настасией Прекрасной?[109]
И которой дурак Вольф носил свежую дичину?
В этую-то тварь был влюблен Христиан?
Эка засыпали меня вопросами. Нет ли еще чего-нибудь спросить? А?
Пожалуйста, скажи, это ли та девушка, в которую влюбился дурак Вольф?
Чтобы отвечать на все ваши вопросы, мне надо рассказывать целый роман, где лесничий Роберт играет не последнюю ролю. Для этого надо приготовиться, да!
Как, и лесничий Роберт был в ее влюблен? Ха-ха-ха!
Что ты смеешься?
Фу, черт задави, ха-ха-ха! Влюбиться в эту девку, ха-ха-ха!
Эка глуп. Право, глуп. Ну ботфорт твой разве такой был изнову?
Эка сравнение, господин лесничий. Ботфорт вить каждый день таскают.
Ну вот и всё тут, да!
А-а! довольно, довольно, довольно!
Неужели...
Чем говорить неужели? как? что? где? — так, коли хочете, я расскажу вам роман, да! весь роман.
Пожалуйста, господин Роберт.
То-то все, а ни один не догадается, что у Роберта болит горло, крича с вами.
О, мы тотчас вылечим его. Эй, хозяин!
Вина скорее!
Какого?
Самого.
Вот тебе, как ты называешь, и самое. (Уходит.)
Ну-ка, Роберт, полечи горло.
А-ах! Да! уж подлинно: самое!
(Думая) Да! с чего ж начать? Да! вам сначала надобно знать, что за птица был Вольф.
Да, не худо; я довольно слышал о проказах этого Вольфа.
Слушайте ж. Этот Вольф есть сын покойного содержателя трактира, называемого «Солнце». Имение, доставшееся ему после смерти отца, хотя было и не так велико, да, однако ж, копейка таки была; но мошенник Вольф скоро показал ей хорошую дорогу и старую мать свою послал шататься по миру.
Или ты врешь, или тебе врали. Я слышал, что Вольф хотя был и плут мальчик, но все-таки не допускал матери ходить по миру, но еще и помогал ей.
Кому ты говоришь, брат? Вить я эту шельму насквозь знаю, да, знаю. Так, может быть, и помогал, но чем? Протягивая в карманы руки.
Эка пули пущает;[110] этого ни один человек про него не говорит.
Что вы там говорите?
Трубка тяжело у него курится.
Одно что-нибудь — либо курите себе трубки, либо слушайте, да.
Одно другому не мешает, да и третие, я думаю, будет не лишнее.
Да. А что бы это, например?
Например, выпить по другой.
Не худо, оченно не худо! Да.
Ну, Роберт, только, пожалуйста, поменее говори «да».
Поменее говори да побольше слушай, да. Однако на чем я остановился, да? Этот Вольф еще с ребячества был страшный головорез, не было того дня, чтобы он, играя с мальчиками, не разбил кому-нибудь носа, не подклеил кому глаз или не своротил кому-нибудь головы, да; нахальство его и дерзость были известны всему городу.
Ну, языки-то у людей часто чешутся. Я слышал, что мальчики, дразня и насмешаясь над ним, приучили его злиться.
Поди-ка хоть теперь в город и спроси о нем первую попавшуюся навстречу девку, да, девку, которым Вольф не давал покою. Представь себе человека курчавого и черного, как арапа, с носом, похожим на луковицу, с губами, из которых, право, были бы хорошие подошвы, да. И этот человек требовал поцелуя от всякой девушки, да, от всякой девушки, между которыми была... Ах! постойте, драгуны, тут надобно остановиться.
И выпить по третьей.
Хе-хе-хе! Да, не худо, да!
Бутылка вить пуста.
На мой счет другую. Эй, хозяин, еще бутылку самого.
Да господин Роберт, вижу я, весельчак?
Да, хе-хе-хе!
Что на тебя нашло?
Как же, братец. Тут пора выходить на сцену Роберту, да-да.
Так тут надобно для куражу.
Да, не худо (выпивает), а-ах! да.
Смотри же окажись, господин Роберт.
Слушайте ж! Тише. Между многими девушками была Анна, с черными глазками, с розовыми губками и с мяхкинькими ручками; словом, прехорошая, да, прекрасная; и этой-то девушке надобно было пронзить ножом сердце лесничего Роберта.
Браво! (Аплодируют) Браво!
О, погодите, еще треснете со смеху, да. Знайте, что Роберт, хотя бы его солюбовник был сам черт, не спустит и ему, да, не спустит. Что же мне было делать, когда я узнал, что солюбовник мой есть сквернивец Вольф. Сердце мое дрожало, как лист, да, как лист. Я... Я... Да я три дни не ел и три дни не пил, да, и всё думал, как отмстить курчавому черту, да! Как бы дать знать Вольфу, что кто такой есть лесничий Роберт.
А теперь, я думаю, благодаришь Бога, что не попался в руки этого курчавого черта.
Что, что, что?
То, что он бы тебя изломал как щепку. О, Вольф, брат, был дюжий парень.
Дюжий парень? Да. Когда лесничий Роберт и самых леших не боится, да, и то бы он струсил перед Вольфом? Нет! Он уж узнал, кто такой Роберт.
Как узнал?
А вот как. Он, не надеясь черною своею рожею заразить сердце Анны, вздумал прельстить ее подарками, да. А не имея у себя ничего, он вздумал воровать.
Что ж, лишь бы честным образом; а этот промысел тысяча лучших его предпринимали, да и теперь предпринимают с счастливым успехом, право.
Как? Воровать дичь в княжеском лесе, где я лесничим?
Однако ты бы не сердился за это на Вольфа, если б он не был твой солюбовник?
И если бы этой дичью не принаживал к себе Аннушки?
Как бы то ни было, а я таки поддел его, да, поддел; но судьи на первый раз простили его, да!
Да, простили, отнявши у Вольфа последнюю копейку.
И это каналье милость, да. Однако ж он не утерпел — я опять поддел его и представил в суд, за что он был посажен в смирительный дом[111]. Я торжествовал, да, я один обладал Анною, да, один. Опять появилась шельма, да, и я опять лишился Анны, которую он переманил к себе дичью, да, дичью, которую он стрелял в княжеском лесе. День и ночь не сводил я глаз, да, сидел в лесе, да, и стерег вора. (Схватывается с места) Поймал, поймал шельму и отмстил, да, отмстил ему. Знаете, что с ним сделали? Ему, ха-ха-ха! да, ему выжгли на спине висельницу[112], отослали в крепость на каторжную работу, да, на каторжную работу. Ха-ха-ха! Что, а? Каково я отмстил!
О-о-о! не напрасно чихнулось мне на дороге — я поспел на бал.
Милости просим, сударь.
Жаль, сударь, что опоздали. Здесь господин лесничий рассказывал нам свой роман.
О, я знаю его, он великий мастер лить пули.
Как? Я лью пули? Кому это ты сказал, молокосос?
Пьяному лесничему.
Лесничему, да! лесничему?
Ну, дураку, если мало для тебя титула лесничего.
Я — дурак, я, да?! Это ты мне сказал, да?!
Видишь ли ты эту палку? Она довольно крепка, чтобы заставить тебя молчать.
Перед тобою молчать?
Выводите его прочь.
К его сиятельству, да! прямо к его сиятельству.
Так и будешь там, где и Вольф.
Что, верно, он здесь про Вольфа врал?
Что здесь братцы за шум происходил? (Увидя унтер-офицера) Ах, сударь, извините, я вас не видел.
Роберт вздумал было похрабриться; однако ж мы послали его перед лешими оказывать свою храбрость.
О, ох уж этот Роберт, ни одного разу не проходило, чтобы он посидел тихо. Вот милость ваша, правда, хотя и редко жалуете, но всегда тихо-смирно. Да, сударь, вы к нам редко очень жалуете. Милости прошу садиться. Эй, малый, дай сюда хорошего пива.
Не для меня ли это? Разве ты видел, чтобы я когда-нибудь пил?
Это правда, сударь, но хоть стакан. Сделайте милость, я вам так рад. Садитесь, сударь. (Подносит стакан пива)
Садиться, брат, некогда; а за твое здоровье выпью. Здравствуй! (Пьет) Пора нам, ребяты; скоро вечерни, надобно быть в городе.
Пора, сударь. Мы таки довольно послушали истории про разбойника Вольфа.
Как разбойника?
Ну или вора.
Не лесничий ли сделал его в глазах ваших разбойником и вором?
Ну да разве он не крал дичи в княжеском лесе и разве не сослан он за это в крепость?
Боже мой! Маленький проступок мещанина так увеличен в глазах людей. Отчего ж великие, страшные пороки вельмож остаются под завесою? А! Это оттого, что нет человека, который бы осмелился поднять эту завесу. Вы называете Вольфа вором — вы несправедливо называете его. Бедный, не имущий попитания человек, и за это презираемый людьми, к тому же столько благородный, столько гордый, что не мог принудить себя вымаливать под окном, прибегает к непозволенному, но для него очень простительному средству, — и этот человек делается уже в глазах людей страшным преступником. А человек, отнимающий последнюю копейку? А несправедливый судия, делающий за деньги виновного правым, а правого виновным? Но можно ли исчислить все пороки великих людей? И этих пороков, этих преступлений люди и не видят. Не видят, потому [что] они суть преступления вельмож.
Ну да, первый раз простили его, а он не покаялся да и в другой-таки раз.
Выслушай меня: всему городу сделался известен Вольф так, как вор; все начали презирать его; все начали смеяться над ним. Это поразило, унизило его гордость и уменьшило чувство стыда; искра негодования родилась в сердце его; он силою хотел уже получить то, в чем ему отказывали. Страсть к Анне также возрастала. Но Вольф имел солюбовника, следовательно, и врага, этого бездельника Роберта, который торжествовал, поймав его в княжеском лесе. Чувство бедности, чувство оскорбленной гордости угнетали его; голод и ревность, соединясь вместе, мучили его чувствительность; он хотел удалиться от места, где он презрен, где он жестоко обижен, но страсть к Анне и вместе ревность сделали перевес. Он остается, он стреляет дичь — опять ловит его Роберт. Но не подумайте, чтобы он ловил его, сохраняя правила лесничего; нет — он ловил его так, [как] своего солюбовника. Судьи, не видя уже более у Вольфа такой вещи, которая бы заставила их сказать в его пользу, присудили отдать его в смирительный дом.
Не я ли говорил. Эка правда на свете.
Правду ты сказал, что языки у людей чешутся. Ну чего нам наговорил Роберт!
Год его наказания прошел. Отдаление любимого предмета сделало любовь его пламеннее, а тяжесть наказания возжгла искру ненависти гораздо сильнее. Он является опять в городе. Но где приклонить ему голову? Хижина его была взята жестокими судьями, мать его была уже в земле. Он идет к своим знакомым — его убегают; предлагает свои услуги в дома — ему отказывают, отказывают даже в куске хлеба. Что бы ты сделал, будучи на его месте?
Я? О, черт задави! Я бы перевешал, передушил всех людей, а наипаче богатых.
Несчастный Вольф, будучи обманут в своей надежде, будучи жестоко обижен, в третий раз прибегает к последнему средству, могущему спасти жизнь его. Он в третий раз делается лесным вором, и в третий раз Роберт умел поймать его — представить в суд. Судьи посмотрели в книгу законов и сослали его с выжженной на спине висельницею в каторжную работу. Так, все судьи смотрели в книгу законов, но ни один не заглянул в сердце его, ни один не посмотрел на расположение души несчастного Вольфа.
Ах, Господи! Он еще и теперь в крепости?
Знаю, что он должен быть там, но не знаю, жив ли он; не знаю, выдержит ли ту тяжесть работы, которую должно сносить ему. При всех грубых впечатлениях, какие получил он при воспитании, он имел не совсем испорченное сердце, искра любви тлелась еще; благородная гордость извивалась в жилах его. О! Вольф был бы великий человек, если б презрение к нему с малых лет не унизило его гордости. Так, братцы, никто не думай из вас, что Вольф сделался преступником от чего другого, как не от презрения.
Я первому вырву язык, кто станет говорить о Вольфе худое.
И Роберту?
Да, и собаке Роберту, несмотря на то, что он не боится леших. Эй, хозяин, возьми деньги; вот тебе за бутылку.
А я плачу за другую.
Прощайте, господа!
Прощай, брат!
Уверяю тебя, что они ушли.
И Роберт?
Роберт прежде их еще ушел.
Ушел! о неверный! Ушел, а меня оставил на поругание этим полицейским собакам; нет — Вольф никогда бы не допустил, чтобы солдаты сорвали платок с его любовницы.
Что, голубушка, теперь только вспомянула о Вольфе? Так мы всегда вспоминаем и жалеем о том, чего уже нет. Ну зачем бы<ло> тебе волочиться за этим пьяницею Робертом; ну зачем было тебе не любить одного Вольфа? Или ты захотела помодничать, захотела подражать боярыням, которые, не довольствуясь одним мужем, имеют по полдюжины чичизбеев?[114]
Ах, если б ты знал, как любил меня Роберт, как он меня ласкал, как прижимал меня. Правда, и Вольф любил, но все-таки не так, как Роберт. Вольф к тому же еще... Вольф такой... такой черный, ха-ха-ха! такой губастый, ха-ха-ха! такой грубый, суровый! (Смеется)
Ах, глупая, глупая девка. С чего ты заключила, что Роберт более любит тебя, нежели Вольф? А! Понимаю: первый побольше мигал плутовскими глазами, побольше хвалил тебя, что всякой девушке как с маслом пирог. Первый здоровый парень, дородный. А? Не поэтому ли? Ах, девушка, жаль мне тебя, что ты не знала хорошо Вольфа, бедного Вольфа, который и пострадал почти за тебя.
Тут-то я и узнала всю любовь Роберта, ибо он день и ночь старался поймать Вольфа[115], так [как] своего солюбовника. Так, он страшно ревновал, а кто ревнует, тот и любит.
Любит? Отчего ж это так, что он, имея одного солюбовника, так ревновал, а теперь, когда их двадцать, он и не говорит ничего?
Каких?
Драгунов.
Как? Ты смел меня бесчестить?
Бесчестить? Ах, голубушка, масла не маслят.
О, так я с тобою иначе поговорю!
Я уже и так каюсь, что говорил с тобою. (Уходит и запирает дверь)
Хорошо, очень хорошо!
Не я ли говорил — как тень за мною, да!
Милый мой Роберт. Смотри: этот трактирщик выругал меня, назвал меня бесчестною, сорвал с меня платок и вытолкнул из комнаты.
Умно и сделал, да.
Назвал меня бесчестною, слышишь ли?
Он сказал правду, да!
Как, Роберт, или ты не понимаешь меня?
Очень понимаю, только отвяжись от меня — право, некогда.
Ах, боже мой! тебе некогда? Меня, слышишь ли, Роберт? меня этот трактирщик...
Городничий сейчас приедет осматривать лес, мне, право, некогда.
Он этим и тебя обесчестил, а ты и не мстишь ему.
Какой-нибудь драгун отмстит за меня.
Как? Неужели ты меня не любишь?
Чу! приехал городничий. Теперь, право, некогда в любви изъясняться. (Скоро уходит)
Ему теперь некогда, ему теперь не до меня? Хорошо, Роберт, ты сам научил меня говорить глазами; эта наука послужит же тебе и мщением. Так, послужит, ибо я ее не забыла еще. (Уходит)
Наконец я опять вижу мою родину. Узнаю ее, узнаю те места, где радости, наполняющие душу младенца, наполняли некогда и мою; узнаю то место, [где] я так часто резвился; узнаю даже ту скамью, на которой я так часто сиживал. Чрез три года ничего здесь не переменилось, чрез три года всё то же... но тот ли я? Узнают ли меня здесь? Может быть.
А! Франц, здорово!
Он меня не узнаёт. Или, может быть, я просмотрелся?
Здравствуй, Карл! Узнаёшь ли ты меня?
Что ты за человек?
Ты видишь пред собою Христиана Вольфа.
Тьфу, пропасть! Я думал, кто другой. (Вслух.) Извини, брат, я тебя не знаю. (Уходит.)
Что это? Боже мой! Меня не узнают? Неужели я так переменился, или это платье и эта борода сделали меня так странным.
Здравствуйте, знакомцы!
Здорово! А знакомым не назову, потому что не знаю тебя.
Как, совсем не знаешь? (Ко второму.) И ты совсем меня не знаешь?
Погоди, брат, как бишь тебя зовут?
А-а! да ты тот, которого сослали в каторгу?
Чу! Вольф? Да не с висельницы ли ты сорвался?
А-а! лесной-та вор; не за дичиной ли опять к нам, а?
Смотри, брат, он что-то косо на тебя поглядывает, да и на меня также. Лучше от этого знакомца подалее убираться.
Вольф — для этого ли ты пришел в родину, чтобы слушать этот смех, это поругание?
Братец, ты отстал? (Увидя Вольфа) Ах! Какой страшный человек!
Где он, близко ли возле нас?
Дети, дети! не пугайтесь меня, подойдите ко мне! (Подходит к ним. Оба мальчика стоят неподвижно, Вольф занимается рассматриванием их, потом говорит к первому) Этот слепой, конечно, твой брат?
На что тебе?
Уйдем, братец!
Скажи мне, милое дитя, кто твоя мать?
Да на что тебе?
Кто это говорит с нами?
Бедная или богатая она?
Ни бедная, ни богатая.
На что ты об этом спрашиваешь, добрый господин?
Милое дитя! Ах! Как я люблю маленьких детей. Ты слеп, бедный мальчик. На тебе на орехи. (Дает ему грош. Второй мальчик, не зная, брать или нет; наконец протягивает руку.)
Что ты, братец? Не бери!
Почему?
Разве ты забыл, что маминька не велела напрасно брать денег?
Возьми, любезное дитя!
Всемогущий! (Закрывает руками лицо и бросается на скамью; слезы катятся по щекам его; он вскакивает в сильном движении.) И дети презирают меня!.. (Слезы задушают слова его.) Это больно! И дети ненавидят меня. Это гораздо больнее цепей, которые три года терли кожу мою. (Отирает слезы.) Вот слезы, какими я никогда еще не плакал. Я ласкаю мальчика, делаю ему добро, даю ему последний грош; а он бросает мне его в лицо. Так! он не только презрел подаяние, но презрел и того, от которого получил оное, он презрел и меня!.. (Опять бросается на скамью; люди проходят чрез театр, некоторые останавливаются — смотрят на Вольфа и уходят; он вскакивает с сильным огорчением) Га! ни один человек не удостоил дружеского взгляда. Чего же мне осталось ожидать здесь, чего еще искать? Нового презрения? Нового поругания? О! оно и так следует по стопам моим, и так один хохот поражает слух мой. Весь свет возненавидел меня. Я не имею никого и ничего более; исчезни же и стыд мой! От этого времени мне не нужно ни стыда, ни совести. Люди думают, что я лишился сих качеств, так пусть же думают справедливо. Презрение их было для меня несносно; а теперь я сам хочу его; теперь я сам нарочно буду являться пред глазами людей, искать их ненависти и уничижения, искать и услаждаться им. О! их поругание будет для меня сладостно! Так, сладостно! Ибо они не могут уже более уничижить меня. (Хочет идти)
Ах, милый Христиан! (Хочет обнять Вольфа, который отталкивает ее.)
Фу, пропасть! Надобно хорошо знать арифметику, чтобы пересчитать всех твоих знакомцев.
Христиан, ты не узнаёшь меня?
Неужели ты не любишь меня?
Презреннейшая тварь!..
Пойдем, голубушка, видишь, что он не хочет иметь с тобою короткого знакомства. (Ведет ее.)
Ха! ха! ха! с висельницы сорвался, а еще и гордится.
Непотребнейшая женщина! Ха! ха! ха! Радуюсь, радуюсь, что есть еще в мире одно творение гораздо низшее меня. Так, гораздо низшее, гораздо презреннейшее. Но... это женщина. (Закрыв руками лицо, скоро уходит в сторону)
Так в этом-то лесе будет твое приятное препровождение?
Да.
Однако, если это препровождение будет ежедневное, так ты, брат, скоро перестреляешь всех птиц.
Для чего же не всех людей?
О, на это надобно много пуль.
О, если б одним ударом мог их поразить!
На это также нужна большая пушка; а как нет у тебя ни того, ни другого, так пойдем в...
Кусками тела своего набивал бы я ружье, если б только мог истребить этот род человеков.
Выслушай меня, я, право, тебе хорошо советую: там ты будешь стрелять не птиц, а людей, будешь их резать, а если угодно, так и жарить.
Так, так! Если б кровь моя могла превратиться в пламя пожирающее, если б собственная моя смерть, собственное мое истребление послужило истреблением всем ненавистным мне человекам! Клянусь всею злобою, я бы не пожалел сам себя.
Пожалей, по крайней мере, своей жизни для тех, которые тебя станут любить.
Любить? Меня любить? Кто это сказал? Из чьих уст излетело слово сие? Из уст человеческих? Нет, нет! из уст ада. О! если б весь этот ад поселился в сердце моем.
Вольф! Заклинаю тебя этим самым адом выслушать меня, я докажу, что есть люди, которые будут любить тебя, что не все еще люди ненавидят тебя.
О, перестань, перестань испущать ад в душу мою. Даже и дети, которых я никак не могу обвинить в личной ко мне ненависти, даже и дети ненавидят меня.
Из чего ты это заключил?
Из чего заключил? Мальчик, говорю, который видит меня в первый раз и которого я ласкал, этот мальчик... Так, так! я погиб, погиб вечно!
Что же сделал тебе мальчик?
Перестань меня мучить!..
Этот мальчик, которому я дал грош от доброго сердца... И он, он! Так! я презрен, я поруган всеми людьми!
Да скажи, что сделал тебе, — он, верно, не захотел принять гроша?
Он взял его — и бросил мне в лицо!
Ну?
С человеком ли я говорю?
С человеком, господин Вольф, который оченно хочет знать, что с вами сделалось, когда мальчик бросил вам в лицо грош.
Кровь моя закипела подобно раскаленному металлу, кровавые слезы полились из очей моих; зубы мои невольно заскрежетали.
То-то и горе, что кровь твоя закипела; а если б она была спокойнее, то бы ты и понял, что мальчик испугался бывшей твоей бороды. Признаться тебе, вить я и сам оторопел от первого на тебя взгляду.
Нет, нет! Все люди убегают меня, все люди ненавидят меня.
Вольф, чуть тише, пожалуйста, будь поласковее.
Быть поласковее? И с кем? С злобным родом человеческим? О, если б я имел хотя одного из этого злобного роду. Нет! Велика моя злоба, чтобы на одного излить всё мщение. Если б дыхание мое заразило воздух, чтобы погибли все человеки!
Сделай милость, потише — вить здесь недалеко большая дорога, и мне всякую минуту надобно опасаться быть пойманным.
Брат! не сердись на меня!
На кого ты сердишься, я не понимаю? Люди ненавидят тебя, и ты их презри. Смеются над тобою? О, черт побери, если смотреть на это, так и ступить нельзя, ибо на первом шагу осмеют. Всё пустое, не о чем думать, не о чем печалиться. Дорога всего света открыта пред тобою, избирай ее; с твоими талантами, с твоим мужеством... Га! черт задави! Головою отвечаю, что гремящая слава не замедлит парить по следам нашим; и храм ей мы воздвигнем в лесах дунайских.
Нет!
А! Я вижу, ты остановился на пункте стыда и честности? Но что ты называешь честностью? Где и в каком месте сыщешь ты ее? Э, брат! Эта честность служит только маскою для всех людских каверзов и обманов, которые в тоне нынешнего света. Она называется политикою, а человек без политики, то есть человек честный, называется теперь bonhomme[118]. Чтоб не заслужить нам этого имени, так мы пойдем в дунайские леса и без всякой политики станем провеивать запылившееся у скряг золото.
Нет, я не могу этого сделать.
Это правда, что нам двоим нельзя это произвести в действо. Но я проведал в этом городе таких удальцов, что, только стоит свистнуть, так станут передо мной, как лист перед травой. Есть же еще у меня люди способные, для важнейших случаев; они так искусны в своем ремесле, что если надобно какому господину сделать визит, так сделают его так, что тот не успеет им и отблагодарить за посещение. Одним словом, мы будем жать лавры зимою и летом, и слава скоро вспотеет, разглашая дела наши. О, черт побери! Вольность. Вольф, пойми это слово! Существовать и пресмыкаться, жевать черствый хлеб или есть, пить и веселиться. Нет! Ни одного вольного часа не променяю я на целую рабскую жизнь. Что же мешает нам быть самовластными, чего недостает нам, чтобы сделаться графами силы и мужества? О, и железные цепи слабы удержать меня. Вольф! (Схватив его) Пойдем, пойдем! Я готов хотя б противу всего ада!
Но могу ли я это сделать, могу ли казаться таковым? Нет, мне осталось последнее прибежище.
Мы пойдем в чужую провинцию, где ты будешь играть роль пречестнейшего человека.
Не хочу, не хочу, говорю!
Поди же, баба, с своею честностию, пускай она кормит тебя.
Кто тебе говорит о честности? Я презираю ее, я не хочу иметь честного имени; одного желаю я — мщения.
Неужели всех перевешаешь?
Нет! Смеяться над княжеским указом, который запрещает стрелять дичь; смеяться над ним и, сколько сил моих доставать будет, вредить самому князю — вот мое мщение!
За это, брат, вздернут.
Куда?
Ну, не за рога луны — по крайней мере, на висельницу.
На висельницу. Гм! (Указывая на ружье) Видишь ли ты это?
Лошадь на четырех ногах спотыкается.
Этот нож довольно востер. (Прячет его)
Не госпожа ли честность будет кормить тебя?
Довольно еще сильна эта рука.
А! понимаю, сила вместо красноречия.
(Уходя в сторону) Что с ним делается? Он дрожит, он бледен как мертвец!
Ободрись, Вольф! Это он!
Ба! ба! ба! Вольф?
Да! Это я!
(Глухим протяжным голосом) Убийца!
Ха! ха! ха! Вот лежит существо, ненавистнее из всех живых существ. Теперь я квит с людьми. (Переворачивает труп вверх лицом) А! дружок, теперь не станешь более ловить меня и болтать? (Вдруг отскакивает назад) Как страшно выкатились у него глаза! (В мрачной задумчивости издали смотрит на труп) Что это? Я никогда еще так не дрожал, отчего ж это? А! предчувствия: висельница или меч ожидают меня... Меня? За что? Я убил его за то, что он... что он... Память моя как будто нарочно угасла. Из тысячи зол я не могу вспомнить ни одного, сделанного мне этим Робертом; но, одним словом, я убил его, как смертельного врага своего. Но всё что-то странно, что-то очень странно... (Погружается в задумчивость; некоторый стук вдали выводит его из оной) Здесь недалеко большая дорога. (Идет в лес; чрез несколько времени слышен голос его) Стыдись, Вольф! Здесь нет никаких дьяволов. (Выходит и осматривается вокруг) Но хотя бы здесь был весь ад — я пойду противу него. (Подходит к трупу) У него должны быть деньги, которые теперь мне очень нужны. (Вынимает у него часы и кошелек)
Нет, я не возьму часов; не возьму даже и всех денег; половину — для меня довольно. (Кладет назад часы и половину денег) Гм! я не хочу, чтобы почитали меня подлым убийцею, чтобы думали, что я убил его за два талера;[119] нет — пусть все знают, что я его убил как врага своего. (Уходит)