Накануне я вышел из «Гоголь-центра» и обнаружил, что мои старые наушники разрядились. Я вынул проводные, переходник type-c/mini jack, но он упал на землю и – ровно в решетку ливневки. Плюх.

Так на 40 минут дороги домой я остался без музыки. Сорок минут вечного ужаса. Проходя «Курскую», послушал, как духовой оркестр играет Sex bomb Тома Джонса. Днем на этом месте стоит псевдомагомаев и поет советские песни для старлеток. Или мальчик с вибрафоном бренькает «Полет шмеля».

А ведь я хотел надеть наушники и слушать «Симфонию скорбных песнопений» Гурецкого. Знаете, в этом есть какое-то невероятное удовольствие – слушать музыку отчаяния просто так. Просто глядя на москвичей.

Я хотел сесть в вагон и включить вторую часть симфонии, написанную на слова юной Хелены Блажусяк. Она буквально выцарапала их на стене гестаповской тюрьмы в Закопане. Включить и смотреть на пустоглазых соседей. А потом, уже в «Мираторге», слушать вторую часть фортепианного концерта Томаса Адеса.

Адес – главный современный композитор. Послушайте его фортепианный концерт – если у вас есть сердце, оно разорвется на сердечки. Порой слышишь, как через музыку автора пробивается дедлайн – здесь он не успел, здесь у него зазвонил телефон или подъехала карета. Адес пишет так, будто он никуда не торопится, будто он уже умер и сидит на коленках Моцарта.

Так я заполнял голову этими мыслями, пока ехал без наушников. Выйдя наконец из метро, я увидел мужчину. Вернее, услышал. Он крикнул кому-то в телефон: «Ларёк-ларёк… Блин, рагнарёк!» Возможно, мужчина заканчивал факультет романо-германской филологии. Потом 90-е, потом утраченный Лужков, потом Собянин и «ночь длинных ковшей», ларек мужчины снесли, а он до сих пор бьется за него, чтобы продавать соки и воды. Я представил, как мужчина нацарапал на стене ларька слова симфонии Гурецкого: «О, мама, не плачь, не надо. Царица Небесная, будь всегда для меня опорой».

А потом ковш ударил в стену. И все кончилось. Был ларёк, стал рагнарёк.

Но музыка будет вечной…