Я отец-одиночка – выращиваю кокэдаму. Ну как выращиваю… она стоит на подоконнике, смотрит на улицу. Первый день я говорил себе так: улица ее всему научит, общение с другими растениями, которые стоят на окнах в соседнем доме. Ну, они же растения, у них общий язык, ценности, все дела. Пусть учится самостоятельности. Она ведь мужик, зовут Шаламэ (в честь народного артиста Т. Шаламе).

Поначалу кокэдама была такой же отзывчивой, как сам Шаламе-человек. Никак на меня не реагировала. Но однажды она обратилась ко мне. Не шучу.

Было это так. Я подошел к ней и пошевелил мизинцем. Мол, как дела, кокэдаша. Потом лег на кровать и стал думать о своих делах, о России. И за секунду до того, как я надел наушники, слышу – бум.

Смотрю: кокэдама сбросила один листок. Желто-зеленый. Маленький. Подхожу, смотрю на него. И понимаю, кокэдама сказала мне: Печейкин, я сдохну с таким отношением. Ты час не можешь без чая, кофе, какао, шоколадок, оливье, паштета, сыра, сырков. А я что? Я водички хочу попить.

– Так рано же. Раз в 10 дней сказали…

– А листочки обрызгать?

– Так нет пульверизатора…

Она смотрит на меня и думает: господи, какой он мудак, ну побрызгай руками, не знаю.

Я взял кокэдаму, отнес на кухню, поставил в раковину. Набрал в рот воды из стакана. И сделал: пззззззззззь! Плюнул на Шаламэ изо рта.

– Я в шоке, – сказала кокэдама. – Я живу с нищебродом. Он плюёт на меня ртом. Мама, роди меня в черенок.

И тут меня пронзило родительское чувство. Это упрек себе самому: я недостаточно делаю для своей кокэдамы. Надо в английский кружок, на плавание ее отдать, замучить ее скрипкой или фортепиано. Но, к счастью, она не человек. Ей нужна такая малость: пульверизатор и фитолампа. Неужели я не могу это позволить?

Могу. Должен. Пусть она растет здоровой. Пусть вырастет и потом рассказывает психологу, как я плюнул в нее изо рта – тот единственный раз. Пусть скажет: мы не выбираем, кому нас дарят. Пусть ее лучшим другом будет суккулент на окне в соседней хрущевке. А я просто мужик, который храпит рядом ночью.

Пусть все так. Но я должен сделать для нее все возможное. Для шаламэшеньки моей, кокэдамочки. Чтобы когда какой-нибудь тупой кактус скажет ей «ты приемная», она не промолчит. А просто ёбнет его в колючую рожу.

Придет домой, встанет на подоконник. «Как прошел твой день?» – спрошу я. «Все хорошо…»

И я увижу, что она уже взрослая. И мы снова будем молчать, как в самый первый день. Когда казалось, что мы не умеем разговаривать…