Что вечно сетовать на грубость рейнских волн?

О Муза, поспеши туда, где лени полн

И праздности Лебрен; на брег, любимый нами,

Где Елисейскими цветет Париж полями;

Туда, где отчих стен величественный вид

Людовик бронзовый, воскреснув, лицезрит;[419]

Где королевские сады, как яркий пояс,

Идут вдоль берега; где Сена, удостоясь

Почета обмывать подножья древних стен,

10 Богатство портиков берет в любовный плен.

О Муза, пусть тебя ведут валы и арки,

Когда встает заря и дни теплы и ярки,

Туда, где тысячи изысканных карет

Влюбленных медленно везут друг другу вслед;

Туда, где до холмов, роскошно, обновленно

Уже дорос Париж, и где лесное лоно

Прияло храмы и дворцы, где в летний день

Скрывает небеса раскидистая сень, —

Там новый Геликон![420] Там моего Лебрена,

20 Быть может, ты найдешь, простертого смиренно

У ног красавицы; ему ты не мешай;

Но если он один — окликни: не лишай

Меня надежды знать, как будет рад при этом

Мой друг, к которому я шлю тебя с приветом.

Ты передай ему, пусть будет он здоров,

Свободен и счастлив; и много ли даров,

Спроси, он получил из кладовых природы;

По-прежнему ли сей эпикуреец оды

Возносит ей; хранит ли память о друзьях;

30 Кого теперь поет в восторженных стихах;

Тибулл с Венерою в тиши, под сенью леса,

Венчают ли его, иль берега Пермеса

Покинул он, забыв пастушеский удел,

И, пылом Пиндара проникшись, овладел

Отважной лирою, чьим звукам вдохновенно,

Как Фивы некогда, теперь внимает Сена?

Скажи ему, что он забыл ко мне писать,

Что милый мой Бразе, с которым я опять

В разлуке,[421] да леса, да тихие занятья —

40 Все, чем себя могу в печали утешать я.

Да, в безмятежности неведом сердцу страх —

Однако же, Лебрен, в военных лагерях,

Где гром в ушах стоит, где будит непреклонно

Не Феб меня с утра, а заполночь — Беллона,[422]

Вертумна мне пришлось с Палесом позабыть:[423]

Для мирных сих богов мир должен в сердце быть.