“Бог с луком золотым, услышь мои моленья!

Кларосский Аполлон,[165] я б умер, без сомненья,

Когда б не направлял ты мой незримый путь!” —

Так произнес слепец и, вздохом полня грудь,

Добрел до рощицы; на камень, отдыхая,

Присел. Три пастуха — из этого же края —

Сбежались, слыша лай собак сторожевых,

Что здесь невдалеке хранили стадо их.

Лишенного всех сил, усталого, больного

10 От разъяренных псов они спасли слепого

И говорили так, в сторонке, меж собой:

“Что это за старик, беспомощный, больной?

Не с неба ль он сошел, где боги обитают?

Горды его черты. А с пояса свисает

Кифара. И когда он говорит, ему

Лес, небо и волна внимают одному”.

Старик прислушался и, узнавая звуки

Шагов, к ним протянул, смущенья полный, руки.

“Не бойся, путник нас! — пастух сказал в ответ. —

20 Хотя ты телом слаб и в рубище одет,

Ты, без сомненья, бог — таким в своем обличье

И в старости своей ты наделен величьем.

Но если смертный ты — доверься смело нам.

Волною принесен ты к нашим берегам,

А мы всегда добры к настигнутым бедою.

Не полно милости даруются судьбою:

Твой голос горд и чист — он дар богов прямой,

Зато ты огражден от света слепотой.

“О дети (слыша вас, я знаю, что вы дети)!

30 Вы рассудительны, разумны речи эти,

Но осторожен тот, кто нищетой сражен.

Всегда насмешки ждет или коварства он.

Нет, сравнивать меня вы не должны с богами;

Морщины, седина, болезнь — судите сами —

Таким ли божество является для глаз?

Я смертный, как и вы, но я несчастней вас.

Коль есть еще бедняк, который столь бездомен,

Ему лишь одному, наверно, я подобен.

Хотя, как Томирис, не спорил с Фебом я[166]

40 О том, что струн его прекрасней песнь моя,

Хоть не был обречен я Эвмениде черной,

Как некогда Эдип за свой удар позорный,

Небовластители на долю дали мне

Лохмотья, слепоту и жизнь в чужой стране”.

“Возьми! Тебе наш дар, наверно, будет нужен!” —

Сказали пастухи и что с собой на ужин

Забрали в козий мех, чья шерсть черна, тонка,

Все разом ссыпали в колени старика:

Пшеничный чистый хлеб, созревшие оливы,

50 В плетенке свежий сыр, миндаль, инжир и сливы.

И псу-поводырю, что, вымокший, прилег

К коленям старика, оставили кусок.

Он, сброшен с палубы, за быстрой плыл ладьею

И к берегу прибит был тою же волною.

“Винить свою судьбу не вечно нужно нам.

Я благодарность шлю Юпитера сынам.

Отец и мать должны всегда гордиться вами.

Позвольте ж старику ощупать вас перстами.

Они — мои глаза. В вас столько есть души,

60 По вашим голосам сужу — вы хороши,

В вас столько доброты с изяществом врожденным.

Могу сравнить ваш стан я с пальмою Латоны,[167]

Которую в былом я некогда видал.

К святому Делосу однажды я пристал,

И там пред алтарем, у храма Аполлона

Она, дитя небес, стояла вознесенной.

Вы, как она, свежи, щедры и высоки —

И вашу доброту запомнят бедняки.

Ведь старшему из вас едва тринадцать било.

70 Когда еще вас мать на свет производила,

Я был почти старик. Садись сюда со мной

Ты, самый старший. Я откроюсь пред тобой.

Будь добрым к старику!”

“О старец благородный,

Как ты сюда попал? Ведь вал морской свободно

Шумит со всех сторон у нас в родном краю”.

“Купцами из Симэ[168] был принят я в ладью —

Карийских берегов[169] бежал я, чтоб увидеть

Страну, где уж никто не мог меня обидеть.

Искал я лучших дней и добрых я богов —

80 Надежду человек всегда питать готов.

Но я не мог платить и кормчим столь бесчестно

На берег высажен в стране, мне неизвестной”.

“О старец благостный! Ужель ты им не пел?

Ты б песней мог смягчить свой горестный удел”.

“Нет, дети! Соловей, чье пенье так прекрасно,

Задобрить коршуна старался бы напрасно.

Скупцам и богачам, исполненным вражды,

Таланта не понять; они ему чужды.

Вот с этим посохом скользящею тропою

90 Один, в молчаньи брел я тихо вдоль прибоя

И слушал издали блеянье чьих-то стад,

Что колокольчиком пастушеским звенят.

Потом я лиру взял, и эти струны сами

Душе откликнулись под слабыми перстами.

Хотелось умолить мне благостных богов,

И Зевса прежде всех, чтоб не был так суров.

Но в это время лай услышал я ужасный.

От страха вздрогнул я. Погиб бы я, несчастный,

Когда бы, дети, вы на помощь не пришли

100 И палкой от собак скитальца не спасли!”

“Отец наш, правда ли, все хуже стало в мире?

Ведь некогда певец,[170] играющий на лире,

Безжалостных волков и даже тигров злых,

Растроганных игрой, у ног видал своих”.

“О варвары! Сидел я на корме смиренно.

— Слепой бродяга, пой! — мне крикнули надменно, —

И если разум мой не слеп, как слеп ты сам,

Ты позабавишь нас[171] и угодишь богам! —

Сдержал я в сердце гнев, на смех веселья злого

110 Сомкнул свои уста и не сказал ни слова.

Не стал я петь для них и бога усмирил,

Что там, в груди моей, столь оскорбленным был.

Симэ, сыны твои презрели Мнемозину[172]

И Музу, дочь ее! Я с гневом их покину,

Пускай о жизни их и смерти мир молчит,

И даже имя их глухая ночь таит!”

“Пойдем же в город к нам! Совсем он недалеко,

Жрецов бессмертных муз там ценят все высоко,

И место на пиру тебе припасено.

120 Там яства лучшие и доброе вино

У храма, где висит божественная лира,

Заставят позабыть тебя всю злобу мира.

А если по пути, рапсод, споешь ты нам

Те гимны стройные, что так милы богам

И так чаруют нас, мы скажем восхищенно,

Что ты от самого их слышал Аполлона”.

“Своими я детьми хотел назвать бы вас!

Да, я готов идти. Но где же мы сейчас?”

“На острове Сикос,[173] где счастлив житель каждый”.

130 Благословен Сикос, гостеприимный дважды!

Когда-то приставал я к этим берегам,

И вашим уж давно известен я отцам.

Я был подобен им. Открыты были взоры

И солнцу, и весне, и лепесткам Авроры.

Я молод был, силен. На воинских полях,

В боях, в ристалищах в первейших был рядах.

Аргос я видел, Крит, в Коринфе был свободном,[174]

В Египте я блуждал над Нилом плодородным,

Но море и земля, печаль и тяжесть дней

140 Согнули тело мне, столь полное скорбей.

Остался голос мне. Наивная цикада

Не так ли на кусте поет и песне рада?[175]

Начнем с богов! О Зевс, ты солнце высоты,

Что видит, знает все, — и ты, о море, ты,

И реки, и земля, и божества отмщенья,

Привет вам! Слушайте, богини песнопенья,

О музы, вы — мудры, и на земле у нас

Не знают ничего, что бы не шло от вас”.

Так старец говорил. Дубы, сыны столетий,

150 Тенистые ему в ответ качали ветви,

Все пастухи, забыв стада средь сочных трав,

Все путники в полях, начатый путь прервав,

Сбегались. Опершись на мальчика рукою,

Слепец почувствовал, что окружен толпою.

Сильваны,[176] нимфы свой к нему стремили путь

И слушали его, почти боясь дохнуть.

Он, развивая песнь, как свиток бесконечный,[177]

Вещал о первых днях, о мудрости извечной,

О воздухе, огне, земле, теченьи вод,

160 О реках, чей исток сам Зевс в груди несет,

Искусствах, чудесах, селеньях стран согласных

И после хаоса любви годах прекрасных;

О Зевсе дивном пел, Олимпе, облаках,

О молниях его, внушивших людям страх,

О небожителях, разбитых на два стана,

О битвах, где весь мир тонул в крови богряной,

О сборище царей, о пыли, выше птиц,

Летящей от боев, о схватках колесниц,

О доблестных мечах, сверкающих в сраженьи,

170 Как молнии средь туч в заоблачном смятеньи,

О гриве скакунов, летящих в жаркий бой,

Об их пророчествах,[178] что слушает герой;

Потом он говорил о городах свободных,

Законах, мудрецах, посевах плодородных,

О приступе врагов, стремящихся к вратам,

О жертвах на камнях и на ступеньках в храм,

О битвах на стене, о вопле жен несчастных,

О скорбных матерях, о пленницах прекрасных;

О жатве говорил, о блеющих стадах,

180 О мирном пастухе с цевницею в руках,

О песнях, празднествах, о сборе винограда,

О флейте, звоне лир и плясках возле сада;

Потом, подняв ветра над волнами морей,

Он вызвал ярое кипение зыбей

И на крутой скале, где волны бьют все злее,

Явил собравшимся всех дочерей Нерея,[179]

Что тотчас поднялись, терзая криком грудь,

Над строем кораблей, что к Трое держат путь.

Затем открыл он Стикс, чьи волны омертвели,

190 Сады полубогов, лужайки асфоделей[180]

И толпы тех, кто мертв, — несчастных стариков,

С груди родителей отторгнутых сынов,

Детей, которых смерть взяла без сожаленья,

И дев, что брачного еще не знали пенья...

Потоки и леса, луга и глыбы скал,

Какой восторженный вас трепет пронизал,

Когда в Лемносе он на наковальне звонкой

Сковал себе силок упругий, крепкий, тонкий,

Подобный всем тому, что у Арахны был,

200 И в эту злую сеть Венеру заманил![181]

Когда окаменил, изведавшую злобу

Латоны мстительной, несчастную Ниобу;[182]

Когда его струны печали полный звон

Эдоны[183] повторил отчаянье и стон,

Что злою мачехой невольно став для сына,

Немолчным соловьем умчалась в лес пустынный.

Вот пред героями поставил он на стол

Божественный нектар, забвенье всяких зол;

Траву, чей сок таит мудрейших снов избыток,

210 Смешал он с лотосом в неведомый напиток,

И выпивший его не мог не забывать

Родимую страну, детей, отца и мать.

Вот Осса и Олимп и темный лес Пенея[184]

Кровавый видят пир[185] в честь бога Гименея.

В тот час, когда Тезей[186] на празднестве ночном,

Среди кентавров злых, упившихся вином,

Сошедшихся на пир к хозяину и другу,

Заметил, как его кричащую супругу,

Лишенную одежд, вдруг обнял Евритой,

220 Вскочил с мечом в руке пылающий герой:

“Стой, дерзкий, я убью тебя, как Минотавра!”

Но прежде чем сказал — на дерзкого кентавра

Дриас обрушил ствол огромной вышины,

Где были факелы рядами зажжены.

Кентавр, придавленный, завыл и с диким ржаньем

Копытом землю взрыл в последнем издыханьи.

Несс опрокинул стол — под ним в крови, в пыли

Эварг и Перифас конец себе нашли.

Петрей и Антимах — добыча Пиритоя,

230 А черный Макарей, что шкурою густою

Убитого им льва покрыт надежно был,

Под тяжестью меча на землю пал без сил.

Пригнувшийся к земле, при звуке битвы сразу

Схвативший часть скалы, себе на череп вазу

Вдруг принял Бианор — и, испуская стон,

Скатился в груду тел, Гераклом поражен.

Бил палицей герой, повсюду гибель сея,

Убит Демолеон, и нет уже Рифея,

Чья вороная масть, вся в яблоках больших,

240 Наследием была от тучек золотых.

Огромный Эврином с отвагою двойною

Сражался и рукой и сильною ногою,

Разбив шлем Нестора, привыкшего к боям.

Кентавр Гелопс бежал. Но Крантор по пятам

Настиг его и сам пал на пороге дома,

Поверженный суком гиганта Эвринома.

Когда ж Эгея сын увидел это вдруг,

Горящий с очага схватил он смело сук,

На крепкий круп его, не зная тени страха,

250 За гриву ухватясь, крича, вскочил с размаха,

Кентавру злую пасть с усильем растянул

И смерть с огнем туда без промаха воткнул.

Очаг почти погас. Все расхватали пламя

И женскими был лес наполнен голосами,

Проклятьем воинов, клянущих смертный час,

Стенаньем, криками и звоном битых ваз.

Великий так рапсод в виденьях вдохновенных

Развил пред ними ткань мелодии священной.

Три юных пастуха, взирая на певца,

260 Стояли, полные почтенья без конца,

А с уст его лилось божественное пенье,

Как хлопьев снеговых с крутых холмов круженье.

Повсюду с плясками по тропке на холмах

Мужчины, женщины и дети, все в цветах,

Девицы, юноши с душистыми венками

Встречали старика: “Живи здесь вместе с нами,

Возвышенный пророк, божественный слепец,

Любимый сын богов, почтенный наш отец.

И каждые пять лет, счастливые без меры,

270 Мы будем славить день, что нам явил ГОМЕРА”.