“Его язык — клеймо. А в венах раскаленных

Змеится желчь, рекой течет”.

Двенадцать лет, в тиши, в долинах потаенных

Поэзии копил я мед.

Я соты полные хочу открыть однажды,

И был ли музой вдохновлен

Я злобной, яростной, тогда увидит каждый.

В любви унижен, оскорблен,

Когда-то Архилох разящей силой ямба

Отца невесты свел во тьму.

Я жажду погубить не лживого Ликамба,[632]

Петлю готовлю не ему.

Я мщу не за себя: моя отчизна в ранах

И голосом моим кричит.

Ее покой — вот цель моих усилий бранных,

Мой ярый гнев — законов щит.

Пифонов мерзостных и гидр, плюющих ядом,[633]

Железо и огонь сильней.

Пощады не давать неистребленным гадам —

20 Вот способ уберечь людей.

Божественный триумф! В величии и силе

Прославленных бойцов яви!

Ведь ими не один француз убит, Дезиля

Недаром все они в крови.

Такого торжества столица не видала

Ни в приснопамятный тот день,

Когда великая тень Мирабо вступала

Под славную, святую сень,

Ни в день, когда в Париж из долгого изгнанья

Вольтера возвратился прах,

Под гул восторженный всеобщего признанья

Клеветников повергнув в страх.

Одно лишь торжество по славе небывалой

Сравнится с нынешним вот-вот:

Как войско все пойдет Журдану под начало,

А Лафайет — на эшафот!

А принцам в Кобленце[634] досада-то какая!

Им только б натравить скорей,

Повсюду сея ложь и к смуте подстрекая,

20 На нас рабов и королей!

Они ведь думали, что мы во власти бреда,

И как же нынче смущены!

Зато как радостны, горды такой победой

Все добродетели сыны,

Все те, что рассуждать не разучились здраво

И сохранили стыд пока.

Есть повод ликовать: столичной власти главы

И украшенье кабака

Взнесли на высоту блестящей колесницы

30 Судом обиженных солдат,

Что наших воинов сгубили — единицы!

Так мало прихватив деньжат!

Ах, что ж молчите вы, певучие Орфеи?

Над гробом персов в оны дни

Эсхил, Пиндар стихи сложили, как трофеи,

Днесь пойте громче, чем они!

Для сорока убийц, любимцев Робеспьера,

Мы воздвигаем алтари.

Пусть в камне, на холсте блистает их галера,

40 Бессмертьем, гений, одари

Великого Колло и всех его героев,

Чей смел и благороден лик:

Таверны мужества придали им, утроив

Их доблесть при поддержке пик.

А вы, влекомые небесными огнями

Гиппарху и Евдоксу[635] вслед,

Царицы волосы, оставленные в храме,

Вы превратили в звездный свет;[636]

На небеса Арго перенесли не вы ли?

50 Он и поныне там плывет.

Еще одних владык морей вы позабыли,

Спешите им воздать почет.

Их именами Ночь украсьте в полной мере,

И в час, когда страшит судьба,

Пусть молит мореход взнесенных на галере

Швейцарцев Колло д’Эрбуа!

Кто, Пантеон, отверз твои святые двери,

Под славный свод ступить готов?

Да о какой Давид расплакался потере,[637]

Взяв кисть, творящую богов?

О, небо! верить ли? о, поворот фортуны!..

О, гроб, в котором свет потух!

Послушать бы как там Барер[638] вопит с трибуны,

От пафоса вконец распух!

О, весть жестокая! Звучит набат ужасный

10 В сердцах, стенают стар и мал!

Им якобинцы в лад рыдают громогласно.

Бриссо, который ввек не лгал,[639]

Свидетельствует нам, что черный и вонючий

Туман поднялся к небесам,

Из крови, нечистот, подобьем грязной кучи,

Извергнутой из сточных ям,

И уверяет нас, что мерзостной душою

Марата был тот смрадный пар.

Во дни цветущие, ах! женскою рукою

20 Любезной жизни отнят дар!

Смеется Кальвадос,[640] но виселица плачет:

Спешит убийственная сталь,

Героя Пеллетье[641] под вечной сенью прячет;

Марата вдвое больше жаль.

Никто, как он, не лил чужую кровь без меры,

Никто резне так не был рад.

Хоть Лакруа, Бурдон[642] — великие примеры,

Образчик подлеца — Марат.

Да, виселице он принадлежал по праву,

30 Он был ее любимый сын.

Но не горюй, петля, потешишься на славу!

Тебе в Конвенте не один

Определен герой, Гора[643] — вот их обитель:

Лежандр,[644] чей образец Катон,

Колло д’Эрбуа, галер высокий покровитель,[645]

Два Робеспьера и Дантон,[646]

Тюрьо, Шабо.[647] Твоя — вся банда подчистую,

Коммуна, клуб и трибунал.

Да кто их может счесть? Тебе рекомендую

40 И тех, кого я не назвал.

Пусть всем этим святым возносит литании

Достойный Анахарсис Кло,[648]

А, может, Кабанис,[649] иль гении иные,

Ведь есть еще Грувель, Лакло.[650]

Нет, речь надгробную, сердечную, простую

Гара[651] пусть скажет, их собрат.

Потом и этих ты отправишь в темь густую

Облизывать Марату зад.

Будь пухом вам земля в невидимом пределе,

50 О, славная, святая рать!

Чтоб ваши братья-псы скорей до вас сумели

Добраться, трупы разорвать.[652]

Я слышал, в сильный гнев вы[653] впали, до сих пор

Не мысля о презренном споре,

Когда вам на глаза попался сущий вздор

Глупца Барера в “Монитере”.

В вас вызвал неспроста напыщенный наглец

И жгучий стыд, и жажду мести:

Вам всем припомнился фракийский удалец,[654]

Что возжелал лишить вас чести.

Вдобавок говорят... — но наши шутники

10 Красоток не щадят нимало,

Хотя б достоинства их были велики, —

И все ж: по адресу нахала

Слетела с ваших губ ужаснейшая брань,

Совсем мужская, а за нею

Вы бросили ему: зануда, неуч, дрянь,

Да и словечки посильнее,

Достойные его, согласен, но не вас.

К чему такое подражанье?

У вас другой язык. Являет грубость фраз

20 Неправоту негодованья.

Они еще живут! и жертв бесчетных стоны

Все не доходят до Тебя,

Великий Боже сил! и лишь поэт в темнице,

Покинут, чуя смерти зов,

Стихи преобразил в горящие зарницы

Твоих замедливших громов,

В единое добра и доблести орудье,

И адским судьям предает

Всех кровью залитых жрецов — присяжных, судей,

10 Их трибунал — резни оплот.

Так сохрани мне жизнь, и бешеная свора

Мой ратный пыл оценит вмиг!

Не скрыться им во тьме забвенья и позора:

Я вижу их, я их настиг!

Во мраке подлости они хотели скрыться.

...................................

Но колченогого, разящего эпода

Им не избегнуть никогда.

О, Парос,[655] вкруг тебя лазурью блещут воды,

Ты греческих морей звезда!

Без устали вершит природа труд прилежный,

И для резца всегда готов

Таящийся во тьме твой мрамор белоснежный,

Что славит смертных и богов.

10 А чтоб запечатлеть позор неизгладимый,

Ты дал нам ямба острие,[656]

В огне закалено, как месть, неотвратимо,

Сын Архилоха, в бой, Андре!

Не ослабляй свой лук, он — смерть лжецам и ворам.

Когда явлю мой меткий стих,

Грядущие века и вся природа хором

Вскричат, разглядывая их:

— У, грязный, подлый сброд! ничем не устыженный!

Любитель бойни, грабежей!

20 Трусливых палачей орда, чьи жертвы — жены,

Что резать не спешат мужей,

Сын, преданный отцу, и потерявший сына

Отец, скорбящий по нему,

Небезучастный брат,[657] не давший неповинно

Погибнуть брату своему.

И жизнь у вас всего одна... вампиры...[658]

И вы искупите лишь раз

Всю эту груду тел, страданий и развалин,

Прах, вопиющий против вас!

......................................

На двадцати судах с непрочным, беглым днищем,

Раздвинутым на глубине,

Не тысячи ли жертв потоплены в Луаре

Среди безмолвия ночей?

Проконсулу Каррье милы в хмельном угаре

Увеселенья поновей.

А эти черные с плюмажем прокуроры,

Бесчетные Фукье, Дюма,[659]

Ареопаг убийц, насильники и воры,

Которых породила тьма,

О, я их всех настиг в горячке вакханалий,

Когда, от бойни распалясь,

Напившись красного вина и зубоскаля,

Они потеют, развалясь,

И, брызгая слюной, икая, воскрешают

Своих свершений длинный ряд,

Судьбу поверженных с ухмылкой предрешают,

Горланят песни и хрипят.

А рядом лобызать багровые их рожи

20 Нестрогих жен готов уж рой.

Убитых позабыв, они летят на ложе

Того, кто ныне их герой.

Продажный этот пол, завороженный славой,

Для победителей рожден.

Для женщин исстари где сила, там и право,

Убийца ими услажден.

Их домогательства бесстыдны и уступки.

Рука тирана — и не жди —

Не встретит на пути ни слишком прочной юбки,

30 Ни острой шпильки у груди.

Есть ад душевных мук, где зло искупит каждый,

Но разве угрызенье жжет

Проклятый трибунал, что полн кровавой жажды,

Рыгает кровью и блюет?

Кто, рук не замарав, запечатлеть дерзает

Бандитов злобу и разврат?

Чудовища смердят. Копье, что их пронзает,

Исходит, издавая смрад.

Читал я: лодочник, челнок свой открепляя,

Бросал ненужное весло.

Наездник, шпорами двойными щеголяя,

Усевшись в крепкое седло,

С лихого скакуна снимал узду стальную.

Читал я, что в былые дни

Один мудрец имел привычку недурную

Спать близ горящей головни.

Читал я и рассказ о подвигах возницы,

10 Как по ухабам, под уклон

Направив путь, с колес блестящей колесницы

Снял скрепы сей Автомедон.[660]

Читал я: в свой черед и Актеон, который

Сам к мертвой хватке приучил

Озлобленных собак, растерзан был их сворой

И землю кровью омочил.

................................

В благих намереньях ученый муж гадюкам

Вещать о братстве восхотел,

Но, братским сборищем подвергнут смертным мукам

20 “Мне поделом,” — сказать успел.

....................................

Читал о многом я, о чем в былую пору

Неплохо было б прочитать,

К примеру, Шапелье, Варнаву и Дюпору,[661]

И нынешним, что им под стать.

..........................................

В бесчестии живешь. Ну, что ж, так, значит, надо.

Есть, спать мешает ли позор?

И здесь, где смерть — пастух, а мы — в загоне стадо,

Где случай шлет нас под топор,

Записочки летят, кокетливые губки

Дурачат преданных глупцов.

Здесь песенки поют и задирают юбки,

И любят острое словцо.

По крышам, пустотой привычно распираем,

10 Подброшен кем-то, мяч гремит,[662]

Подобный семистам пошлейшим краснобаям[663] —

Барер[664] меж ними всех затмит.

Резвятся, пьют, кричат и рассуждают важно,

Политиканы, болтуны;

Вдруг петли ржавые дверей визжат протяжно:

От судей-тигров мы должны

Посланника принять с досадным порученьем.

Кого ж из нас топор зовет?

Все, содрогаясь, ждут, и каждый с облегченьем

20 Вздыхает: не его черед.

Бесчувственный глупец, ты завтра будешь заклан!

...................................

Последний блеск луча, последний вздох зефира

Так оживляют дня уход,

Как мне еще звучит близ эшафота лира.

Быть может, скоро мой черед.

Быть может, не пройдет, не знающая лени,

Привычный стрелка часовой

По циферблату путь, последнего деленья

Коснувшись звонкою стопой,

Как тяжкий, смертный сон мне плотно веки склеит.

10 И прозвучать в моих стихах

Строка, что начал я, быть может, не успеет,

Как здесь, где в камни въелся страх,

Вербовщик призраков, посланник черный ада,

Безликой стражей окружен,

Мне бросит гулкий зов, и дрогнет стен громада,

Где я в толпе мужей и жен

Брожу один, стихи острей клинка готовя, —

Им не спасти того, кто прав, —

И смолкнет на устах мой ямб на полуслове,

20 И, руки спешно мне связав,

Прочь повлекут меня через толпу в печали

Немых соузников моих,

Которые меня при встрече привечали,

Но знать не знают в страшный миг.

Ну, что ж, я жизнью сыт. Где мужества и чести

Один хотя бы образец,

Величье стойкости и прямота без лести —

Отрада праведных сердец, —

Где над преступными недолгий суд Фемиды,

Где состраданья взятый груз

30 Где память о добре, забвение обиды,

Где сладость дружественных уз

В юдоли сей земной? О ней грустим напрасно.

Ведь подлый страх — вот бог людей.

Притворство — их удел. О, как мы все безгласны!

Все до единого... Скорей

Пусть смерть придет и даст от всех скорбей укрытье!

Что ж, значит, сломлен, я умру,

Мучений не снеся? О, нет, обязан жить я!

40 И жизнь моя нужна добру.

Безвинно ввергнутый в кромешный мрак темницы,

В оковах, смерти обречен,

Достоинство храня, с молчаньем не смирится

И головы не склонит он.

Коль решено судьбой, что сталь не заблистает

В моей руке, врагов разя,

В душе разлитый яд мое перо впитает.

Мне безоружным быть нельзя.

Закон и Правда, к вам взываю, коль ни словом,

50 Ни мыслию вовек у вас

Не пробуждал грозы я на челе суровом

И коль теперь победный глас,

Коль смех бессовестный злодеев гнусных или

Чудовищный их фимиам

Вам сердце раною глубокой уязвили,

Меня спасите, и воздам

За все как мститель ваш, вершитель казней правых!

Еще не пуст колчан, чтоб пасть,

Не растоптав в грязи мучителей кровавых,

60 Марающих законы всласть,

Червей, едящих труп истерзанной отчизны,

Поруганной! О, вы одни,

Перо и ненависть в моей остались жизни!

Вы продлеваете мне дни.

Как факел гаснущий, напитанный смолою,

Вновь разгорается сильней,

Так мукою живу. И если вы со мною,

Подъемлется в душе моей

Надежды вал. Без вас взяла б меня могила:

70 Уныния незримый яд,

Убийцы и лжеца восславленая сила,

Потупленный сограждан взгляд,

Погибель всякого, кто совести послушен,

Гнет беззаконья и стыда —

Все прервало бы жизнь мою, иль, равнодушен,

Я б с ней покончил. Но тогда

О, кто поведает векам об истребленье

Такого множества людей?

Кто даст сиротам их и вдовам утешенье,

80 Кто эту свору палачей

Заставит трепетать, явив ее деянья?

Кто в пропасть мрачную сойдет

И фурий бич тройной возьмет, да воздаянье

Злодеев наконец найдет?

Их память оплюет, воспев их казнь, ликуя?

Довольно полыхать костру.

О, сердце, как болишь, возмездия взыскуя!

Плачь, Доблесть, если я умру.