Общество друзей конституции[594], заседающее у якобинцев, часто рассматривает, как это можно видеть из дневника его заседаний[595], средства установления и обеспечения спокойствия в Париже и во всем королевстве. Хотя я никогда не был членом этого общества и даже никогда его не посещал, на этот раз я от всего сердца присоединяюсь, как и всякий честный гражданин, к его пожеланиям; и коль скоро, чтобы найти целебное средство, надо знать истинный источник недуга, я, не останавливаясь на некоторых частных и временных причинах нестроений, неизбежных при установлении нового порядка вещей, укажу лишь на то, что мне представляется основной и всеобщей причиной волнений и беспорядков, будоражащих нас вследствие революции, за которую человеческий род когда-нибудь принесет Франции благодарность.

В самом центре Парижа существует многочисленное сообщество, устраивающее частые собрания, открытые для всех патриотов и тех, кто слывут таковыми, неизменно управляемое видимыми и невидимыми руководителями; они часто сменяют и охаивают друг друга, но все имеют одну цель — властвовать и одушевлены одним стремлением — властвовать любыми способами. Это общество, образовавшееся в тот момент, когда свобода, хотя ее победа уже не вызывала сомнений, еще не была упрочена, естественно привлекло большое число встревоженных граждан, движимых пламенной любовью к правому делу. Многие обладали в большей степени заслугами, нежели знаниями. В это общество проникло и множество лицемеров, множество людей, погрязших в долгах, не имеющих занятий, нищих бездельников, каковые надеялись извлечь выгоду из ожидаемых перемен. Несколько честных и благоразумных людей, знающих, что в хорошо управляемом государстве все граждане не должны предаваться общественной деятельности но все должны заниматься своими домашними делами, вышли с тех пор из этого общества; стало быть, оно в значительной степени состоит из нескольких ловких игроков, подстерегающих случай и пользующихся им, из находящихся у них в подчинении интриганов, у которых жадность и привычка строить козни заменяют разум, и из большого числа честных, но невежественных и ограниченных любителей праздности, которые неспособны ни на какой злой умысел, но могут служить, сами того не ведая, орудием чужих махинаций.

Это общество породило бесконечное множество себе подобных: ими полны города и веси; почти все подчиняются головному обществу, поддерживая с ним активную переписку. Оно составляет мощную корпорацию внутри Парижа и является главою еще более обширной корпорации, распространившейся по всей Франции. Так Римская церковь насаждала свою веру и управляла миром через монашеские конгрегации.

Интересующая же нас конгрегация была задумана и создана два года назад людьми, пользовавшимися очень большой популярностью; они прекрасно видели, что это прекрасное средство увеличить ее, но не поняли, насколько такое орудие опасно и грозно. Пока они управляли этими обществами, все их ошибки казались им восхитительными; когда же подложенная ими же мина низвергла их с высоты, они начали проклинать крайности, ставшие для них невыгодными, и ныне, изрекая истину, но не став умнее, присоединяются к порядочным людям, проклиная свое детище, но порядочные люди не желают иметь с ними ничего общего.

Члены этих обществ разглагольствуют перед аудиторией, составляющей их силу; и если учесть, что люди занятые не пренебрегают своими делами, чтобы стать свидетелями клубных дебатов, а люди просвещенные ищут кабинетного уединения или мирных бесед, а не беспорядочных воплей этих шумных сборищ, легко понять, кто же обычно составляет их аудиторию. Легко понять и то, какой язык способен обеспечить ее благосклонность.

Достаточно было простой двусмысленности. Поскольку конституция основана на той извечной истине, каковой является верховенство народа, нужно было только убедить публику, занимающую клубные трибуны, что она-то и есть народ.

Это определение почти повсеместно принято публицистами, производящими на свет газеты. И несколько сотен бездельников, собравшихся в парке или театре, или сборище бандитов, грабящих лавки[596], бесстыдно называются народом; и самые наглые деспоты никогда не слышали от самых алчных придворных более подлой и тошнотворной лести, чем те грязные восхваления, каковые двум или трем тысячам узурпаторов верховной власти нации ежедневно расточают писатели и ораторы, принадлежащие к этим будоражащим Францию обществам.

Поскольку видимость патриотизма — единственная потребная им добродетель, некоторые люди с подмоченной репутацией устремляются в их лоно, чтобы бешеными речами уверить в своем патриотизме: свои надежды на будущее и на то, что их прошлое забудется, они возлагают на яростные разглагольствования и на одержимую страстями толпу, искупая свой позор наглостью.

Там ежедневно отстаиваются мнения и даже принципы, угрожающие благосостоянию и собственности каждого. Промыслы и торговля изображаются как преступления и получают названия скупки и перепродажи. Всякий богатый человек слывет там врагом общества. Тщеславие и алчность не щадят ни чести, ни репутации человека, и самые отвратительные подозрения, разнузданная клевета называются свободой мнений. Тот, кто требует доказать обвинение, становится подозрительным и врагом народа.

Там всякая нелепость вызывает восторг, лишь бы она была смертоносной; всякая ложь допустима, лишь бы она была чудовищной. Туда приходят и женщины затем, чтобы рукоплескать конвульсиям кровавого безумия.

Учение, согласно которому всякий донос, соответствующий истине или ложный, — вещь всегда похвальная и полезная, там не только практикуется, но и проповедуется — во всяком случае как то, что иезуиты называли “вероятное суждение”. Положим, некто произносит речь[597], полную инвектив и позорных, неподкрепленных доказательствами обвинений, при всеобщем воодушевлении принимается решение эту речь напечатать; когда же затем автора спрашивают, почему он не опубликовал ее в том виде, в каком она была произнесена и почему он убрал некоторые из блистательных разоблачений, составивших ее успех, он отвечает с откровенностью, украшающей его не меньше, чем участников того собрания, на котором он председательствовал, что в глубине души он был не уверен, что все сказанное им действительно правда, и что он предпочел не подвергать себя опасностям судебного разбирательства.

Там иногда нападают и на виновных, причем с такой яростью, ожесточением и коварством, что эти люди начинают казаться невинными.

Там выдаются патенты, свидетельствующие о патриотизме. Все члены и друзья этих конгрегаций являются добрыми гражданами; все же остальные — злонамеренными. Одно только вступление в эту корпорацию, подобно крещению Константина, очищает от всех преступлений[598], искупает кровь и убийства. Авиньонские чудовища[599] нашли там друзей и ревностных защитников.

Эти общества, словно взявшиеся за руки, образуют своего рода электрическую цепь, опоясывающую всю Францию. В один и тот же миг во всех уголках страны они одинаково возбуждаются, издают одинаковые вопли, копируют действия друг друга, каковые им, конечно, нетрудно заранее предугадать.

Их бурная деятельность повергла правительство в ужасающее оцепенение: в первичных или выборных собраниях их интриги и козни, их скандальные выходки заставили бежать множество порядочных людей, чья слабость все же весьма предосудительна. Имена подлецов замарали некоторые списки народных представителей. Повсюду судьи и все должностные лица, не являющиеся агентами и ставленниками этих обществ, становятся их врагами и объектами их преследований. Узурпируя даже формы общественной власти, они то устремляются в суд и прерывают его заседание, то вынуждают представителей муниципалитетов являться к ним и получать их приказания; не раз они осмеливались вломиться в дома граждан, обыскать их, предать суду, приговорить к наказанию или оправдать. Неповиновение законным властям находит у них покровительство и поддержку. Всякий, называющий себя патриотом, если он попрал законы или оскорбил его представителей, торопится похвалиться в этих обществах своими подвигами. Некоторые делают предметом гордости не только свои преступления, но и судебные постановления, справедливо их осуждающие. Всякий уволенный со службы, бывший в положении подчиненного клеветник, оказывается жертвой своего патриотизма; всякий мятежник, взбунтовавшийся солдат может требовать у них венок за свою гражданскую доблесть; всякий же человек, облеченный властью, оскорбленный или преданный смерти, оказывается виновным. В то время как свора беглых мятежников, поддерживаемая нашими недоброхотами за границей, готова объявить нам войну, они указывают на армейских генералов как на опасных предателей. Тот, кто хочет исполнять законы, изобличается в их клубе, и в публичных местах, и даже с трибуны Национального собрания и именуется скверным гражданином и контрреволюционером.

При этом они сами неустанно жалуются на неисполнение законов. Каждый день затрудняя деятельность правительства, они каждый день обвиняют его в бездействии. Каждый день они взывают к конституции и каждый день их речи и поведение оскорбляют ее, каждый день из их среды излетает целый рой жалобщиков, чьи петиции, полные бешеных и глупых нападок на конституцию, сотрясают своды, под сенью коих конституция была создана.

На глазах у всей Франции они принимают депутации, которые, словно ни законодательное собрание, ни суды, ни исполнительная власть не существуют, обращаются к ним с требованием или принять закон, или возместить какой-либо ущерб, или заменить должностных лиц.

А когда страдание и гнев возмущают все умы, они сами кричат громче, чем кто бы то ни было, осуждая беспорядки, ими же спровоцированные и продлеваемые; они обвиняют в содеянном ими всех, кого преследуют; и, разом сбросив маску, они вооружаются в самом центре Парижа, не скрывая своей подготовки к войне. Наконец, на юге Франции они дерзнули заставить один город за другим пообещать им вооруженную поддержку в случае, если общественная власть попытается вернуть их к обязанностям подданных закона.

Отчеты о заседаниях всех административных органов, и самого Национального собрания, все газеты, а в особенности произведенные в недрах этого общества, наконец, глаза и совесть всей Франции, от которой ничто не может быть утаено, засвидетельствуют истинность нарисованной мною отвратительной картины. Вот в какой хаос повергли они страну, имеющую конституцию. Вот как, запугав или приведя в уныние, они заставили замолчать людей достойных и честных; и человек с искренним и справедливым сердцем (ибо только такой и свободен), пораженный контрастом между тем, что ему обещали и тем, что он видит, потрясенный зрелищем того, что, с одной стороны, существует конституция, а с другой те, которые именуют себя друзьями конституции, что, с одной стороны, существуют законы, гарантирующие ему защиту, а с другой — люди, говорящие громче, чем закон, со стоном возвращается в свое уединение и хотел бы еще надеяться, что царство законов и разума наконец-то осчастливит землю, где угнетают во имя равенства и где эмблема свободы служит всего лишь печатью, удостоверяющей волю нескольких тиранов.

Конечно, весьма удивительно, что все эти вещи остались до такой степени неизвестными одному из членов Национального собрания[600], что он недавно высокомерно потребовал, чтобы ему привели примеры крайностей этих обществ, столь неудачно названных патриотическими; и, должно быть, этот невероятный вызов действительно глубоко поразил Собрание, раз все его члены не встали дружно со своих мест, чтобы дать ему удовлетворительный ответ, приведя тот прискорбный перечень содеянного этими обществами, который я только что представил.

Недавно под именем одного из наших магистратов[601] появилось послание, показавшееся мне довольно пустым; другие расценили его как вредоносное. Они увидели в нем желание услужить наиболее враждебным общественному благу группам заговорщиков, оправдать самые неслыханные, антиобщественные страсти и вооружить всех тех, у кого ничего нет против всех тех, у кого есть хоть что-то. Но хотя я не знаком с этим магистратом и слышу о нем похвальные отзывы людей, которые мне совсем не нравятся и которых я совсем не уважаю, я тем не менее не усматриваю ни в его поведении, ни в его послании ничего, что позволило бы мне разделить подобные подозрения. Как бы то ни было в этом письме в разных местах и на разные лады утверждается, что буржуазия уже не так привержена революции. Если этот важный факт — правда, то, мне кажется, он должен был бы навести нашего магистрата на иные размышления, нежели те, что содержатся в его письме. Он должен был бы учесть, что этот класс, который он определяет словом буржуазия, будучи равно удален от пороков, порожденных изобилием и от пороков, порожденных нищетой, от расточительной роскоши и крайней нужды, и составляет по существу массу подлинного народа во все времена и во всех странах, где в употребляемые слова вкладывается смысл; что этот класс — самый умеренный, самый благоразумный, самый деятельный, и ему в высшей степени свойственно все то похвальное и доброе, источником чего является честный промысел; что если весь этот класс выражает недовольство, то следует поискать какой-то скрытый изъян в законах или в управлении государством. Законы, обеспечивающие равенство людей, открывающие самую широкую и свободную дорогу всякого рода деятельности; законы, несмотря на несовершенства, коих не может избежать никакое дело рук человеческих, все же имеющие четкое назначение — заложить основы согласия и счастья всех исходя из интересов каждого, эти законы явно не могут быть причиной их недовольства. Стало быть, либо правительство препятствует их исполнению, либо не имеет силы привести их в действие. Если бы наш магистрат взглянул вокруг, если бы он увидел бессильные суды, лишенных власти и доверия административных лиц, всю Францию, обеспокоенную состоянием своих финансов, размером своего долга, контрибуциями, угрозой, нависшей над общественным достоянием и как следствие — частных лиц, озабоченных тем, что станет с их личным имуществом; недоверие и страх, пресекающие или расторгающие торговые сделки, вполне законные торговые операции, ставшие опасными; десятки попыток таксации цен[602] на продовольствие и неизбежный результат всего этого: обесцененные бумажные деньги; если бы он увидел все это, тогда он, не колеблясь, признал бы правоту того большого количества недовольных, которое постоянно возрастает. Затем он попытался бы выяснить, откуда проистекает это столь невероятное ослабление всех структур власти, и этот страх добропорядочных граждан, и эта дерзость злонамеренных: сомневаюсь, что взгляд его отыскал бы что либо иное, кроме тех обществ, в которых бесконечно малое число французов кажется очень большим, потому что они сплочены и громко кричат.

И тогда, сравнивая деятельность и организацию этих обществ с теми понятиями, кои он должен иметь о свободном и хорошо устроенном государстве, он, полагаю, заключил бы вместе со мной и со всеми читателями, если только они не принадлежат к числу этих корыстных мошенников или к числу неспособных рассуждать безумцев, что доколе действуют эти общества, организовать и упрочить управление государством совершенно невозможно; что эти клубы были и будут губителями свободы; что они уничтожат конституцию, что у бесноватой орды из Кобленца нет более надежных союзников; что их роспуск — единственное средство исцеления недугов Франции и что день их погибели станет днем всеобщего празднества и ликования. Они повсюду кричат, что отечество в опасности. К сожалению, это совершенная правда и это будет правдой до тех пор, пока они существуют.