Теперь перейду к себе и расскажу о том, что сам видел, слышал и делал. А, как я уже говорил, в этот день много чего произошло!

Так вот, когда я вышел из ресторана, мне тоже, как и Блонди, было очень хорошо, но по другим причинам. Я чувствовал себя очень важным, потому что был связан, рука к руке, с двоими взрослыми мужчинами, двоими настоящими мужчинами. У обоих был тяжелый удар, и я знал, что ни один из них не спасует перед дракой. И они были честными ребятами. Я радовался, что попал в их компанию, потому что понимал, что оказался на краю пропасти, в которую Бонанза мог столкнуть меня одним ударом ноги. Ведь для мальчишки опасность не такая уж страшная вещь. Просто становится интереснее жить. Да вы знаете, как это бывает.

Ну вот, толстый после умятого завтрака, как змея, проглотившая кролика, шел я себе по улице и наслаждался видами, звуками, просто солнышком. И пока эдак лениво шел, то под жаркими лучами, то в тенечке вспоминал другие деньки, когда не был таким сытым. Например, как однажды зимой тащился пешком из Квебека вдоль реки, до Монреаля. Или как меня донимала чертова жара и черные тучи проклятых москитов на Миссисипи, а у меня не было ни цента, и я совсем отощал от голода. Бывали и другие такие же случаи, но не было хуже, чем во время перехода через перевал Шакала — три дня в сумасшедшей пурге.

В общем, вспоминал и чувствовал, как мне сейчас хорошо. Я был доволен, как лошадь, когда она чешется о столб в коррале. И все время вертел головой, потому что вокруг было на что посмотреть. В Потсвилле никогда не скучно, можете мне поверить.

Для начала я поглазел на двух китайцев, которые гонялись друг за другом с огромными, как у мясников, ножами. Они громко визжали, и по всему было видно, что готовы были укокошить друг друга, но, перед тем как приступить к делу, начали танцевать что-то вроде пляски войны, их косички так и подскакивали, так и хлопали им по спине, а сами они орали что-то на своем китайском. Я дорого дал бы, чтобы их понять. Бьюсь об заклад, даже погонщик мулов мог бы выучить что-нибудь из их тарабарщины.

Китайцы уже почти приготовились хорошенько искрошить друг друга, а мне уже не терпелось насладиться их дракой, как вдруг один парень, стоявший на углу, достал из кармана кольт и начал стрелять прямо им под ноги.

Думаю, вам тоже было бы интересно посмотреть, как китайцы мгновенно побросали ножи и пустились наутек в разные стороны, вытянув перед собой руки и умоляя, чтобы их спасли.

А тот, с револьвером, начал хохотать, да так сильно, что едва мог держаться на ногах. Потом, спотыкаясь на каждом шагу, вернулся в салун, чтобы пропустить еще стаканчик, то есть подкрепиться для новой шутки.

На улице никто не обратил особого внимания на это происшествие. Когда в земле лежит золото, а воздух заражен «золотой лихорадкой», не имеет значения, сколько китайцев или белых перережут себе глотки. Нет, единственное, что для каждого там имело смысл, так это как у него самого идут дела. А остальное все пусть катится ко всем чертям! Вот такая там царила веселенькая атмосфера. Конечно, она возбуждает, но время от времени и здорово ударяет по нервам.

Ну, поплелся я дальше и, когда пыль от выстрелов улеглась, увидел перед собой небольшую кучу зевак. Она оказалась у меня на пути и мешала пройти. Я, конечно, сунул мой нос и увидел такое, что заставит вас посмеяться. Представление с канарейками!

Вы когда-нибудь думали, если, конечно, не видели собственными глазами, что эти глупые птицы, канарейки, которые обычно ничего не делают, а только сидят себе целыми днями на жердочке — один глаз закрыт, а другой наполовину белый, — клюют семечки или, взъерошив перышки, насвистывают разные песенки, поддаются обучению разным трюкам?

Уверен, не думали, а подумав, сказали бы, что для этого у них слишком маленькие мозги. Но вот и ошиблись бы, как ошибся я! Потому что в той клетке сидело двенадцать или тринадцать канареек и они там такое выделывали, просто умора!

Около клетки стоял тощий коротышка, который выглядел как чахоточный. У него были печальные глаза, а когда он говорил, его щеки проваливались вовнутрь. Одежда у него была рваной, даже ветхой, не лучше, чем у Слоупа. Рядом с ним я чувствовал себя разодетым в пух и прах, как в воскресный день.

У коротышки была маленькая свистулька. Под ее звуки канарейки на наших глазах построились в ряд! Птички были облачены в крошечную шелковую униформу, красную с белым, а под крылышками у них висели миниатюрные ружья. Канарейки выглядели маленькими солдатиками, которые только и ждали команды «Вперед, ружье на плечо!». У одной из них была шпага и шапочка с кокардой. Она стояла впереди остальных, подпрыгивала и взмахивала крыльями.

Коротышка вновь свистнул. Птички тут же перестроились в колонну по четыре в ряду, и это нужно было видеть, как они маршировали, а одна из них от всех отстала.

Потом канарейки построились в два ряда, по одному с каждой стороны клетки. Перед каждым оказалась маленькая игрушечная пушечка. Одна из птичек схватила клювом шнурок, который, должно быть, был привязан за крошечный курок, и потянула его. Из пушки с хлопком вылетел холостой патрон, и все канарейки на другой стороне упали и замерли, как мертвые.

И это еще не все! После этого та, что с кокардой, расправила крылышки и запела, будто отпевая умерших. И только когда она закончила исполнять свой псалом, коротышка накинул на клетку платок и принялся собирать в шляпу монеты.

Жаль, не умею я все это точно описать. Но поверьте, представление было потрясающим. Все смеялись, подталкивали друг друга, а в шляпу коротышки посыпалось золото.

Я тоже чуть не опустил в нее мой пятидолларовик, который выиграл у Блонди, но передумал и вместо этого положил двадцать пять центов. Но в конце концов, никто и не ожидал, что я заплачу золотом, которого в Портсвилле было полно у взрослых.

А ведь неплохая работенка у этого коротышки итальянца! Скитается себе без всякой тяжелой ноши, только с клеткой, где спят канарейки, да собирает золотые слитки, которые все охотно бросают ему в шляпу. Я даже вроде как размечтался о такой жизни. Но тут толпа разошлась, а итальянец принялся собирать столик на колесиках, на котором показывал птичье представление.

Но, заметив меня, улыбнулся, подмигнул, потом постучал пальцем по клетке и спросил:

— Хочешь посмотреть?

— Хочу, конечно, — откликнулся я.

— Могу показать тебе еще кое-что, — пообещал он и снова весело подмигнул.

Естественно, я пошел с ним, заинтригованный, догадываясь, что у птичек есть про запас еще какие-нибудь трюки и, может, коротышка покажет мне, как их надо дрессировать.

Он прокладывал путь сквозь толпу, толкая тележку, и, каждый раз оборачиваясь, подмигивал мне и кивал, убедившись, что я иду за ним.

Так мы свернули с улицы и попали в извилистый переулок, в котором повсюду валялись пустые картонные коробки, их обычно используют для постройки лачуг или для топки очага. Там были еще разбросаны консервные банки, всякий другой хлам и мусор, колеса тележки подскакивали на нем, из-за чего птицы все время испуганно чирикали в темноте под платком.

Думаю, итальянец хотел побыстрее выбраться оттуда туда, где его могли бы видеть зрители, поэтому он торопился, и я едва за ним поспевал. И вот, когда мы проходили мимо какого-то дома, в темноте дверного проема, как в черной дыре, я вдруг заметил двоих мужчин. Один из них неожиданно выскочил и набросил мне на голову одеяло, да так ловко, что я и опомниться не успел.

Этот тип знал свое дело — он так туго стянул одеяло на моей голове, что мне стало больно.

Понятное дело, я начал драться. И тут из-под одеяла услышал глухой, будто издалека, голос:

— Стой смирно, дурак, или я тресну по твоей рыжей башке.

Пришлось подчиниться, потому что ничего хорошего в том, чтобы получить несколько ударов по голове, я не видел.

Потом меня куда-то довольно долго несли. Тот, на чьем плече я лежал, сказал, что лучше бы меня укокошить и оставить где-нибудь в мусорном баке, потому что нет никакого смысла таскаться с такой ношей. Но другой голос возразил, что Бонанзе это не понравится.

Когда я услышал это имя, мне стало жутко. Конечно, я очень хорошо понимал, что за этим стоял именно он, но, пока его не было видно и пока его не назвали, еще мог на что-то надеяться.

Теперь все мои надежды улетучились. Я даже перестал держаться, просто весь помертвел.

Спустя какое-то время меня потащили вверх по ступенькам. Мой носильщик сильно пыхтел и ругался. Потом открылась какая-то дверь, и меня поставили на ноги. Кто-то сказал:

— Что ж, теперь полный комплект!

Затем мне крепко связали руки за спиной и сдернули с головы одеяло.

Прежде всего я увидел пару головорезов и среди них приятное лицо Билла Ларкина, который ухмылялся во весь свой щербатый рот. Но следом мои глаза наткнулись на кое-что посерьезнее.

Дело в том, что в одной комнатушке со мной лежали на полу у стенки, перевязанные веревками, неподвижные, как двое убитых турков, Блонди и Слоуп!

Меня будто огрели пыльным мешком. Мне стало до того худо, словно я на самом деле заболел.

— Черт возьми, вы-то как оказались здесь? — все, что только и смог сказать.

Они не ответили. Только смотрели на меня во все глаза. И тогда я увидел, что их не только связали, но и заткнули их рты кляпами. Вот тогда я взвыл так, что чуть крыша не слетела. Однако орал я недолго, потому что Билл Ларкин двинул мне прямо в подбородок.