Он не знал наверняка, однако мог догадываться, что происходило в душе дамы его сердца. Мрачно шагая в темноте, он приходил в бешенство от мысли, что сам, по своей глупости настаивал на продолжении разговора, который закончился так нехорошо.

Он был так зол, что готов был убивать. Однако если он злился на себя, то Коркоран в его глазах был все равно что какое-нибудь ядовитое животное — дай только найти, и он его непременно уничтожит.

По дороге ему попались трое здоровенных шахтеров, они шли обнявшись, высоко подняв головы; все были пьяны, однако не до бесчувствия — просто бесшабашно веселы. Когда Генри Роланд хотел их обойти, ближний подставил ему ножку, и для того, чтобы не упасть, ему пришлось по инерции пробежать несколько шагов вперед. Пьяная троица, хохоча, проследовала дальше, довольная своей выходкой.

Роланд не мог вынести этого смеха: он вернулся и нанес сокрушительный удар своим огромным сильным кулаком прямо в лицо тому парню, что шел в середине. Парень рухнул на землю, вырвавшись из рук товарищей.

Двое самоотверженно бросились на защиту товарища, но где им было сладить с атлетом, который всю свою молодость только и делал, что тренировался, готовясь к беспощадной борьбе. С сокрушительной силой он сбил оставшихся двоих с ног и пошел дальше, оставив за спиной стонущих и проклинающих все на свете парней.

Схватка принесла некоторое облегчение, однако ему этого показалось мало, гнев его еще не остыл. Ему хотелось, так сказать, вонзиться в довершение клином в плотную кучу игроков; но больше всего он мечтал о том, чтобы добраться до Коркорана. Вот он и направился к отелю, и ему тут же показали комнату его врага.

— Войдите, — раздался голос.

Он открыл дверь и увидел Коркорана, который сидел, опершись обеими руками на тросточку и опустив на них голову. Он был целиком погружен в свои мысли.

— Кто там? — осведомился Коркоран, словно больной, которому трудно было открыть глаза.

Эта холодная наглость привела Роланда в еще большую ярость. Он громко хлопнул дверью, закрывая ее, и этот звук заставил Коркорана поднять наконец глаза на вошедшего без стука, однако это было сделано медленно и вполне равнодушно.

— Я вижу, вы чем-то взволнованы, мистер Роланд, — сказал он. — Присядьте, пожалуйста.

— Берлингтон, — начал Роланд, — я намерен сказать следующее…

— Прошу прощения, — перебил его Коркоран. — Какое имя вы назвали?

— Проклятие! — в ярости вскричал гость. — Вы все еще пытаетесь играть со мной в эти дурацкие игры? Говорю, я узнал вас сразу, у меня в этом нет ни малейшего сомнения! Однако, если вам угодно скрываться под вымышленным именем, я готов называть вас Коркораном или как вы еще прикажете.

Он ожидал, что при этих словах Коркоран потянется к револьверу. Если верить тому, что говорят, ему обычно достаточно было и менее значительного повода, чтобы схватиться за оружие. Однако Коркоран сидел совершенно спокойно. И только покачал головой, медленно и задумчиво, словно пытаясь понять, что могло побудить этого человека на столь бессмысленное поведение. Он даже снизошел до того, что выразил сожаление, мягко обратившись к пришедшему:

— Вы сегодня ужасно выглядите, дружище. Присядьте и расскажите, что с вами стряслось, что вас так расстроило. Уверен, что ваши знакомые вас просто не узнали бы.

От этого упрека, высказанного достаточно добродушно и настолько тонко, что его трудно было назвать упреком, кровь бросилась в лицо Роланда. Тем не менее, начав разговор в темпе стремительной кавалерийской атаки, он и дальше намеревался продолжать его в том же духе.

— Коркоран, — сказал он, — мы должны разобраться, выяснить наши отношения.

— Я буду только рад, — ответил тот и встал, поняв, что Роланд садиться не собирается. Стоя рядом со своим высоким, крупным гостем, он выглядел особенно изящным и субтильным. И лицо его, по сравнению с здоровым загорелым лицом Роланда, казалось чрезмерно бледным и худым. — Особенно, — продолжал он, опираясь на стол и продолжая поигрывать своей тростью, — после того как я узнаю, что вас сегодня так взволновало.

— Счастлив буду вам сообщить, — ответил Роланд. — Меня возмутило вот что: мне стало известно, что вам было угодно сделать сегодня определенные заявления.

— И что, они касаются вас? Смею вас уверить, что с тех пор, как мы с вами виделись несколько часов тому назад, я ни разу не произнес вашего имени, тем более не касался ни в каких… своих заявлениях.

— Нет, это касается не меня, а вас.

По лицу Коркорана пробежало облачко недоумения.

— Если они касаются только меня, какое вам-то до них дело, черт возьми?

— Потому что эти лживые заявления рикошетом отразились на мне.

— Надеюсь, я неправильно понял некоторые ваши слова.

— Лживые заявления — я употребил именно эти слова, — подтвердил Роланд.

— Это достаточно сильное выражение, — спокойно заметил Коркоран. — Похоже, вы пришли сюда искать ссоры.

— Надеюсь, в этом не будет необходимости, — сказал гость. — Однако мы должны разобраться в этом деле до конца.

— Совершенно с вами согласен.

— Я хочу задать вам один вопрос, Коркоран: что, по вашему мнению, является самым бесчестным, самым презренным поступком на свете?

Ответ последовал так молниеносно, что Роланд был просто поражен.

— Самое отвратительное, что только может встретиться на свете, это двуличие, мерзкое лицемерие — в этом нет никакого сомнения.

— Но, черт возьми, Коркоран, ведь именно в этом я и собираюсь вас обвинить!

— Это невозможно!

— Но это именно так.

— Поймите меня, — говорил Коркоран; ноздри его дрожали, он тяжело дышал. — Я, как правило, никому не даю отчета в своих поступках. До сих пор в этом не было необходимости. Но сегодня вы меня вынуждаете, мистер Роланд.

— Я буду вам бесконечно обязан.

Говорили они негромко, так что можно было подумать, будто они дружески беседуют, однако оба были бледны и дрожали от ярости.

— Прежде всего должен вам сообщить, — продолжал Роланд, — что с тех пор, как я приехал на Запад, до меня постоянно доходили слухи, касающиеся вашей репутации. Ваше имя, разумеется, ничего мне не говорило. Я не мог себе представить, что мой старый товарищ и соперник на футбольном поле… но оставим это! Повторяю, приехав на Запад, я постоянно слышал о знаменитом Коркоране. В частности, о той стремительности, с которой он выхватывает револьвер.

— Весьма лестные сведения!

— Слышал, как метко он стреляет, неизменно попадая в цель.

— Да он просто сказочный принц, Роланд!

— О том, каким непревзойденным наездником является этот Коркоран.

— Эти сплетники слишком добры.

— О его необычайной… ловкости… когда он играет в карты.

— Ах это! — холодно заметил Коркоран. — Признаюсь, это составляет предмет моей гордости.

— Неужели? И о весьма странном обстоятельстве, а именно: о том, что, когда вы садитесь за стол с зеленым сукном, вам неизменно сопутствует удача.

— Отмечаю это обстоятельство с величайшим удовольствием.

— Кроме всего прочего, я слышал и о ваших любовных похождениях. Вы негодяй, Коркоран, вы настоящий ловелас, вы разбиваете сердца юных дев… Разве это не так?

— В том, что обо мне говорят, немало бессовестной лжи, — сказал Коркоран. — Могу вас уверить, я никогда не тратил времени на прекрасный пол.

— Неужели женщины не играют никакой роли в вашей жизни?

— Весьма незначительную.

— Ну конечно, у вас же богатый выбор. Стоит вам кинуть взгляд направо или налево, и вы тут же выбираете себе жертву — любой красотке лестно услышать, что вы будете ей нашептывать, верно, Коркоран?

— Вы начинаете меня раздражать, — спокойно ответил тот. — Я бы предпочел, чтобы вы вообще прекратили разговор на эту тему. К тому же никак не могу понять, к чему вы клоните, черт возьми!

— Ну конечно, для вас это мелочь, пустяк, негодяй вы этакий! Я говорю о небылицах, морочащих голову женщине, на которой, как вам прекрасно известно, я собираюсь жениться.

Выпалив последние слова, Роланд выхватил револьвер и направил его на человека, к которому пришел в гости. Рука Коркорана, однако, двигалась нарочито медленно. Она спокойно потянулась к карману сюртука, в то время как он говорил, глядя на револьвер, прыгающий в руке гостя.

— Куда бы вы, интересно, попали, если бы действительно выстрелили? Поистине, вам в свое время не следовало бы так увлекаться боксом, а побольше тренироваться в стрельбе. У вас так дрожит рука, что ваша пуля скорее всего угодила бы в стенку.

С этими словами он вынул свой собственный револьвер и, для того чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, отложил его в сторону, столь далеко от себя, что не смог бы до него дотянуться. После этого снова обратился к своему гостю:

— Тем не менее у меня нет никакого желания вас сегодня убивать. Я еще никогда в жизни не стрелял в беспомощного человека и не собираюсь делать этого сейчас.

— Коркоран! Это вам даром не пройдет!

Нечто вроде судороги исказило черты Коркорана.

— Любезный друг, — сказал он. — Что бы ни болтали обо мне лжецы, они никогда не забывали добавить одно справедливое утверждение, а именно: что дрался я пятьдесят раз и неизменно оказывался победителем; что не менее сотни раз встречался с опасностью лицом к лицу — и ни разу не поворачивался к ней спиной; эти опасности, замечу, Роланд, не шли ни в какое сравнение с вашими угрозами, которые для меня все равно что легкий ветерок в июньский день, ничуть не больше, клянусь душой!

Даже ярость и упрямство Роланда не могли противостоять горечи и спокойному сарказму этой речи. Он невольно вздрогнул и отступил назад, но в этот момент вспомнил, что недавно рассказала ему девушка, и это придало ему новые силы.

— Коркоран! — воскликнул он. — В первый же день вашего с нею знакомства вы зашли так далеко, что обещали бросить ради нее свои скверные привычки, и в первую очередь карты. Это был с вашей стороны трусливый и бесчестный поступок. Вы прослышали о характере этой глупышки, о ее стремлении помогать другим людям. И вам захотелось, чтобы она открыла вам свое сердце. Вам, Коркоран! Это же просто глупо! Воображаю, как вы корчились от смеха, когда ее слушали.

— Напротив, — сказал Коркоран. — Клянусь вам, что ни одного человека на свете я не слушал с таким благоговением, с таким почтением; мне так хотелось, чтобы она узнала обо мне правду — всю правду до конца!

— Вы хотите, чтобы я поверил во все эти сказки?

— Я действительно решил, Роланд, твердо решил бросить карты.

— По какой такой причине?

— Вы теряете над собой контроль, Роланд. Я вижу это по вашим глазам. Берегитесь, а не то вы зайдете слишком далеко.

— Вы мне угрожаете? — вскричал Роланд.

— Я говорю с вами абсолютно спокойно.

— Я задал вам вопрос. Вы собираетесь на него ответить?

— Если смогу.

— Так извольте сказать, какова причина, по которой вы собираетесь бросить карты?

— Может быть, она вам это уже сказала сама?

— Не желаю вспоминать, что она мне говорила. Но могу утверждать: на основании ее слов я вывел заключение, что причина вашего поступка каким-то образом связана с вами… с вашей дружбой с ней!

— Роланд, вы просто обезумели от ярости и гнева. Я не желаю больше с вами разговаривать.

— Клянусь небом, — загремел Роланд, — это правда! Вы посмели поднять на нее глаза и нашептывать ей в уши всякие глупости, зная, что она принадлежит мне.

— Вы меня удивляете. Принадлежит вам?

— Коркоран, вы сделали все возможное, чтобы восстановить ее против меня.

— Я?!

— Вы использовали свои подлые штучки и добились успеха…

— Успеха? — вскричал Коркоран с такой радостью и так внезапно вскочив с места, что в другое время это заставило бы Роланда призадуматься. — Неужели это возможно? Она действительно догадалась о правде? Увидела то, что есть на самом деле?

— Какой такой правде? — гремел Роланд, подходя ближе.

— А вот такой: что вы грубый, невоспитанный человек, мой дорогой друг!

— Будьте прокляты! — задохнулся от ярости Роланд и ударил его.

Коркоран тяжело ударился о стену, потом покачнулся и упал ничком на пол, широко раскинув руки.

Что до Роланда, то он взирал на дело своих рук с ужасом, смешанным с удивлением, словно не мог понять, как это он — он и не кто-то другой — оказался способным на такой поступок. Потом взглянул на лежащую перед ним хрупкую фигуру. Из его собственного тела можно было свободно выкроить двух таких Коркоранов. И у него возникло такое же чувство, какое он, бывало, испытывал в детстве, когда ему хотелось вздуть какого-нибудь маленького мальчишку. Он отступил к двери. Слава Богу, по крайней мере, никто не видел, что он сделал. А уж Коркоран, конечно, не будет об этом рассказывать. Роланд открыл дверь и бросился вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, с такой скоростью, словно бесплотный дух Коркорана мчался за ним по пятам.