Коркоран наклонился и занялся тем, что стал вытряхивать лесок, скопившийся за манжетой его брюк; ему потребовалось немало времени, прежде чем он успокоился и удостоверился в том, что по его лицу ничего нельзя прочесть.

— Он, должно быть, порядочный человек, — сказал Коркоран.

— Похоже, он вас знает.

— Принял, скорее всего, за кого-нибудь другого.

— Он думал, что вы один футболист, с которым он когда-то был знаком.

— Мне тоже так показалось.

— Разве вы можете играть в футбол? Вы же такой худой — кожа да кости!

— Я же тебе сказал: он ошибся.

— И веса в вас фунтов полтораста, не больше, мистер Коркоран, со всей вашей одежкой.

— Думаю, еще меньше. Нет, эти его разговоры насчет футбола просто смешны.

Вилли Керн, положив на стол руки и опершись на них подбородком, внимательно рассматривал стоявшего перед ним Коркорана.

— А бывают еще и легковесы, — заметил он. — Помню такого Ингрема, он был полузащитником.

— Что ты знаешь о футболе, сын мой?

— Я? Да читал об этом все, что можно. Аж до самого того времени, когда он только начинался. Так вот, среди ветеранов был Реймонд, он весил сто сорок фунтов. Играл в нападении и прорывал линию так, что будь здоров.

— Это был великий футболист, — сказал Коркоран.

— Может, вы его знали? — быстро спросил Вилли.

— Слышал о нем, — ответил Коркоран и тут же прикусил губу, поняв, что чуть было не проговорился.

— А еще был такой Чеймберс, тоже из группы нападающих. От него на поле спасения не было. А весил не больше вашего. Но самым знаменитым из них был Берлингтон. Вы о нем когда-нибудь слышали?

Коркоран отвернулся и закашлялся:

— По-моему, нет, что-то не припоминаю.

— Он весил сто сорок и стоял в воротах. Так вот, целых два сезона никто не мог мимо него прорваться. Это ж надо!

— Значит, ему везло.

— Везло? Ему? Ну уж нет! Про него говорили, что он читает мысли. Он всегда знал, куда направляется мяч, и всегда оказывался на том самом месте. Он и кидать мог тоже. Один раз кинул с пятидесяти двух ярдов. Это ж надо!

Коркорану казалось, что он снова пинает тяжелый мяч, видит, как тот летит по воздуху, словно воздушный шар, снова видит, как он шлепается перед перекладиной — пятьдесят тысяч человек ждут, затаив дыхание, — и наконец, мяч снова взмывает вверх и перелетает через перекладину!

— Хороший удар, — проговорил он наконец.

— Но удар на шестьдесят — это сущие пустяки по сравнению с тем, как он выбивал мяч из рук. Если он стоял в защите, тут уж никто не мог с ним справиться. Скользкий как угорь, он молнией врезался в кучу игроков. Всякий раз, когда он с кем-нибудь схватывался, объявляли тайм-аут. Вот какай был этот Берлингтон. Другого такого не было. Послушайте, мистер Коркоран, чтоб я сдох, он ведь был ничуть не больше вас и такой же тощий…

В дверь осторожно постучали.

— Ну, я пошел, — быстро проговорил мальчишка и исчез через открытое окно.

Коркоран слышал, как его босые ноги прошлепали по соседней крыше, и только после этого открыл дверь, впустив посетителя, который оказался не кем иным, как Габриэлем Дорном.

Живописец стоял перед ним, поглаживая свои черные усики и ухмыляясь.

— Простите незнакомца, который нарушил ваш покой, — сказал он. — Но у меня к вам дело, мистер Коркоран. Я Габриэль Дорн.

Коркорану пришлось несколько помедлить, закрывая дверь, чтобы справиться с собой и не показать, какое отвращение внушает ему посетитель. Только после этого он жестом пригласил его садиться. Обернувшись наконец, Коркоран увидел, что его гость удобно устроился в большом кресле у окна, там, где минуту назад сидел Вилли Керн.

— Весь Сан-Пабло гудит, повторяя ваше имя, — сказал художник.

— Люди очень добры, — серьезно заметил Коркоран.

— Скорее любопытны, чем добры, — поправил его Дорн.

— Правда?

— Что до меня, то я почел своим долгом оказать вам услугу, мистер Коркоран.

Игрок поклонился. При виде этого человека у него тошнота подступала к горлу.

— Короче говоря, сэр, я пришел вас предупредить, — торжественным тоном проговорил он, и Коркоран понимающе кивнул.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он. — У всякого человека есть враги, это естественно.

— Человек, о котором я говорю, пока еще не является вашим врагом.

— Но может им стать, не так ли?

— Надеюсь, что этого не случится.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что это зависит от вас. Речь идет о самом важном и значительном человеке во всем Сан-Пабло, мистер Коркоран, — это сильный, богатый человек, к тому же он, не колеблясь, ввязывается в драку. Вы не догадываетесь, о ком идет речь?

— Уверяю вас, я не имею об этом ни малейшего представления.

— Подумайте хорошенько. Вы встретились с ним лицом к лицу только сегодня вечером. Мне это известно.

— У меня создается впечатление, что вы видели меня гораздо чаще, чем я вас, мистер Дорн.

Дорн покраснел:

— Для чего же человеку даны глаза? А в данном случае я считал это своим долгом.

— Понятно. Значит, считаете это своим долгом. Итак, прежде всего послушаем, как зовут этого человека.

— Уверяю вас, мистер Коркоран, я иду на определенный риск, вмешиваясь в это дело.

— Высоко ценю ваше благородство и самоотверженность.

— Короче говоря, сэр, этот человек не кто иной, как Генри Петуи Роланд!

Нанеся противнику этот главный удар, он откинулся в кресле, устремив на Коркорана злобный победный взгляд; на его бледных щеках даже заиграл румянец. Для Коркорана это явилось полнейшей неожиданностью. Поначалу он не мог поверить своим ушам — просто стоял, широко расставив ноги, и смотрел на художника.

— Скажите мне, ради Бога, как это могло произойти? — потребовал он.

— Как вы думаете, что является самым чувствительным местом в душе мистера Роланда? Вы, несомненно, можете сразу же догадаться. Конечно, все, что связано с девушкой, с которой он обручен!

По главной улице Сан-Пабло промчался пьяный ковбой; сквозь открытое окно до Коркорана донеслась его дикая песня, а через секунду и песня и стук копыт стали удаляться и стихли.

— Что же могло вызвать гнев Роланда, — спросил Коркоран, — и какое отношение имеет к этому мисс Мерран?

— Короче говоря, сэр, вас видели вместе с ней.

— Какое, черт возьми, это имеет…

— Мистер Роланд человек в высшей степени ревнивый, сэр.

Сомневаться в этом не приходится. Коркоран припомнил, что из университета-соперника до него доходили слухи о гордости и бешено страстной натуре Роланда.

— Я встретил мисс Мерран и проводил ее до дому. Что здесь такого? Стоит ли вообще об этом говорить?

— Сэр, вы не знаете мистера Роланда. Вы только подумайте: в Сан-Пабло масса молодых людей, сильных и смелых, и каждый из них не прочь положить глаз на хорошенькую девушку. Но как бы ни были они сильны, никто из них не смел и близко подойти к мисс Мерран с того момента, как на горизонте появился Роланд. Последним был Шаркнесс. Он считал, что вопрос не закрыт, поскольку свадьбы еще не было; однако Роланд убедил его, что он был не прав, и, хотя Роланд оплатил его больничный счет, Шаркнесс так и остался калекой. Это был здоровенный парень, прямо-таки бешеный, а теперь он едва может двигаться.

— Кто сообщил Роланду обо мне?

— Пока никто.

— А кто собирается это сделать?

— Человек, который колеблется между чувством долга и чувством сострадания, сэр.

— Короче говоря, как я понимаю, это вы.

— Мистер Коркоран, полагаю, что теперь мы можем говорить откровенно. Да, это я.

— Что привело вас ко мне, сэр?

Дорн даже не поморщился от сурового тона Коркорана. Ведь у него в руках была самая крупная козырная карта, которую нечем было крыть. И он сказал:

— Я хотел бы дать вам добрый совет, мистер Коркоран.

— Я у вас в неоплатном долгу, мистер Дорн.

— Нисколько, нисколько! Я уверен, что мы сможем уладить это дельце ко всеобщему удовольствию.

— И вашему и моему?

— Конечно. Я знаю, что у вас довольно грозная репутация, вы слывете непобедимым, сэр. Но к тому же понимаю, вы не настолько глупы, чтобы рисковать своей репутацией, вступая в соперничество с таким львом, как Генри Роланд.

— Возможно, я и не буду с ним драться. В таком случае не будете ли вы так любезны, мистер Дорн, и не поведаете ли мне, что я должен сделать, чтобы вы не сообщали вашу новость Роланду?

— О, — сказал Дорн, беспечно взмахнув рукой, а потом протянув ее к портсигару хозяина, чтобы взять оттуда сигарету. — Что касается условий, то назвать их я предоставляю вам.

— Значит, вы хотите получить деньги?

— Я очень бедный человек, — ответил Дорн из-за клубов дыма.

Его нахальство и бесстыдство поразили Коркорана, несмотря на то что он повидал на своем веку немало странных людей.

— Итак, назовите все же свои условия, мистер Дорн.

Дорн прокашлялся, прочищая горло, и, глядя в потолок, раздумывал с невозмутимым спокойствием.

— Не следует пренебрегать тем фактом, что Роланд убивает наповал, никто не может с ним сравниться, когда дело доходит до драки, мистер Коркоран.

— Конечно, конечно, этого не следует забывать ни на минуту.

— Вот именно! Затем нужно иметь в виду, что это дело он принимает очень близко к сердцу. Мы должны принять во внимание тот факт, что он страшно разгневается, если узнает, что его любимую девушку провожает домой человек такой скандальной репутации — профессиональный игрок в карты.

На лбу у Коркорана от гнева стали заметны синие вены.

— Не следует забывать и того, что мистер Роланд может узнать, какое участие эта леди принимает в вашей матушке и в вас, мой друг.

— Ну, это просто тьфу! — заявил шантажист. — Сущие пустяки. Могу вас заверить, я позаботился о том, чтобы ни на минуту не оставаться с ней наедине. Никакая сплетня не может меня коснуться! Кроме того, он с пониманием относится к тому, что она интересуется моим искусством!

Это вызвало удивленное восклицание Коркорана, однако его собеседник ничего не заметил и продолжал как ни в чем не бывало:

— Принимая во внимание все эти обстоятельства, а также то, что такой человек, как вы, может огрести за один удачный вечер десять тысяч долларов, а также то, что вас к тому же избавляют от страшной опасности, можно, наверное, сказать, что сумма в две с половиной тысячи долларов не будет слишком высокой платой за все. Неужели вы не согласитесь, что это очень дешево?

— Разумеется, соглашусь! — пробормотал Коркоран, тяжело дыша. — Должен признаться, что ценю свою жизнь значительно дороже.

— Ну конечно! Но я не хочу казаться слишком жадным. Ни в коем случае!

— Если уж мы заговорили о вас, — вдруг сказал Коркоран, — вам не кажется странным, что мисс Мерран не подозревает, что вы собой представляете на самом деле?

— Не понимаю вас, сэр.

— Как она до сих пор не догадалась, что вы и миссис Дорн всего-навсего пара бессовестных авантюристов, пьяниц и негодяев, которые разыгрывают перед ней свои спектакли? Как она до сих пор могла не заметить всего этого? Ведь она же совсем не глупа, как вам кажется?

Мистер Дорн в ответ только растерянно мигал. Всего минуту назад он уже мысленно пересчитывал толстую пачку банкнотов. Матушку свою он не станет обременять необходимостью тратить эти деньги вместе с ним. Он прыгнет в поезд и со всей возможной скоростью направится на Восток или на Юг. Там приоденется и обретет наконец тот вид, который, по его мнению, приличествует такому джентльмену, как он.

Вот такие приятные видения разворачивались перед мысленным взором Дорна. И вдруг эти радостные мечты были молниеносно и грубо разрушены. Человек, который, как ему казалось, был запуган до полусмерти и готов был, трясясь от страха, согласиться на все, что угодно, смотрел на него взглядом, в котором было что-то невероятно грозное, и от этого все тело мистера Дорна охватил какой-то странный озноб.

— Мистер Коркоран, — начал он, — если мы не можем договориться… — Голос его так дрожал, что он больше ничего не смог выговорить.

— Мы можем договориться, — холодно перебил его Коркоран, — о том, что никогда больше не увидим друг друга. Дверь находится вон там, мистер Дорн.

Мистер Габриэль Дорн быстренько двинулся в указанном направлении.

— Ваша шляпа, — напомнил Коркоран.

Но когда дверь отворилась и он нахлобучил шляпу на голову уходящего гостя, он вдруг увидел крутую лестницу, которая вела в темноту, заканчиваясь у следующей площадки. Тут в его сознании возникло непреодолимое искушение. Если человек может послать мяч на расстояние в пятьдесят два ярда, то куда он может послать…

Мистер Дорн с испуганным воплем почувствовал вдруг, как его что-то приподняло и со страшной силой толкнуло вперед. Он судорожно ухватился за перила, не удержался и кувырком полетел вниз по лестнице как раз в тот момент, когда на площадку поднимался какой-то грузный человек. Толстяк вовремя увернулся, а Дорн полетел дальше вниз.