^{в которой дается беглый обзор города Сан-Франциско в день митинга}

Было семь часов утра, когда Филеас Фогг, Ауда и Паспарту вступили на Американский материк, если можно было назвать так пловучую пристань, к которой они причалили. Эта пристань, поднимающаяся и опускающаяся в зависимости от прилива и отлива, облегчает погрузку и выгрузку судов. Здесь пристают клиперы[83] всех размеров, пароходы всех национальностей, а также многоэтажные речные суда, курсирующие по реке Сакраменто и ее притокам. Тут же лежат груды разнообразных товаров, отправляемых в Мексику, Перу, Чили, Бразилию, в Европу и Азию, а также на острова Тихого океана.

Обрадовавшись, что он наконец попал в Америку, Паспарту вздумал высадиться с корабля посредством сальто-мортале самого высшего стиля. Но, прыгнув на пристань, он чуть было не провалился, так как пол ее оказался гнилым. Смущенный столь неудачным вступлением на новый материк, Паспарту испустил отчаянный крик, который вспугнул целую стаю бакланов и пеликанов, постоянных посетителей пловучих пристаней.

Мистер Фогг, сойдя на пристань, тотчас же осведомился, когда отправляется ближайший поезд в Нью-Йорк. Он отходил в шесть часов вечера. Мистер Фогг имел таким образом возможность провести в столице Калифорнии целый день. Он нанял экипаж и сел в него вместе с Аудой. Паспарту взобрался на козлы, и экипаж — три доллара за конец — отправился в «Международный отель».

Со своего высокого сиденья Паспарту с любопытством рассматривал большой американский город: широкие улицы, низкие, вытянувшиеся в правильную шеренгу дома, церкви в стиле англо-саксонской готики, гигантские доки, склады, похожие на дворцы, одни деревянные, другие каменные. По улицам двигались бесчисленные экипажи, омнибусы, трамваи. По тротуарам сновала толпа народа: американцы, европейцы, попадались китайцы, индейцы — словом, все, кто составлял двухсоттысячное население города.

Паспарту удивлялся всему, что видел. Он знал, что еще в 1849 году Сан-Франциско был городом бандитов, поджигателей и убийц, стекавшихся сюда в поисках золота. Сюда, как в какую-то обетованную землю, стекался всякий сброд; здесь играли в карты на золотой песок, держа в одной руке нож, а в другой револьвер. Но это «доброе старое время» прошло. Теперешний Сан-Франциско имел вид большого торгового города. На высокой башне ратуши стояли часовые. Она возвышалась над всеми улицами и проспектами, пересекающимися под прямыми углами; между ними раскинулись зеленеющие скверы; дальше, находился китайский город, казалось, перенесенный сюда в ящике с игрушками прямо из Небесной империи.

Не было здесь больше ни сомбреро[84], ни красных рубашек, которые когда-то носили золотоискатели; не было также и индейцев, украшенных перьями. Вместо всей этой пестроты — черные фраки и шелковые цилиндры — принадлежность множества джентльменов, снедаемых жаждой деятельности. Некоторые улицы, в том числе Монтгомери-стрит, соответствующая по значению Итальянскому бульвару в Париже, нью-йоркскому Бродвею и лондонскому Риджен-стрит, были застроены великолепными магазинами, наполненными товарами, присланными со всех концов света.

Когда Паспарту попал в «Международный отель», ему показалось, что он и не выезжал из Англии.

Весь нижний этаж гостиницы был отведен под громадный бар — нечто вроде буфета, открытого бесплатно для всех постояльцев. Вяленое мясо, устричный суп, бисквиты, честер — за все это не приходилось раскошеливаться. Платили только за напитки: за эль, портвейн, херес. Такой порядок показался Паспарту очень «американским».

Ресторан в гостинице был весьма комфортабелен. Мистер Фогг и Ауда заняли столик, и черные негры подали им обильный завтрак на миниатюрных тарелочках.

После завтрака Филеас Фогг в сопровождении Ауды вышел из гостиницы и отправился к английскому консулу, чтобы завизировать свой паспорт. У выхода их встретил Паспарту, который спросил, не следует ли перед поездкой по Тихоокеанской железной дороге[85] запастись несколькими дюжинами карабинов Энфильда и револьверов Кольта. Паспарту слышал толки о том, что индейцы сиу и павнисы[86], подобно испанским бандитам, останавливают поезда. Мистер Фогг ответил, что эта предосторожность совершенно излишня, но предоставил Паспарту свободу действовать, как ему заблагорассудится. Затем он направился к английскому консулу.

Филеас Фогг не прошел и двухсот шагов, как «по чистой случайности» встретился с Фиксом. Сыщик изобразил крайнее удивление. Как? Они с мистером Фоггом вместе проделали путешествие через Тихий океан и ни разу не встретились? Во всяком случае, Фикс почитает за счастье снова увидеть джентльмена, которому он стольким обязан. Теперь, когда дела призывают его в Европу, он с восторгом совершит это путешествие в столь приятной компании.

Мистер Фогг ответил, что он чувствует себя польщенным, и Фикс, который не хотел терять нашего джентльмена из виду, попросил у него разрешения вместе осмотреть этот любопытный город. Фогг согласился.

И вот Ауда, Филеас Фогг и Фикс отправились бродить по улицам Сан-Франциско. Вскоре они очутились на Монтгомери-стрит, где толпилась масса народа. На тротуарах, на мостовой, на трамвайных рельсах, несмотря на движение экипажей и омнибусов, в окнах квартир, в дверях магазинов и даже на крышах домов виднелось множество народа.

Среди всей этой толпы сновали люди-афиши. По ветру развевались флажки и знамена. Со всех сторон слышались выкрики:

— Да здравствует Камерфильд!

— Ура Мандибой!

Это был какой-то митинг, — так, по крайней мере, решил Фикс. Он сообщил свою догадку мистеру Фоггу и добавил:

— Не стоит ввязываться в эту давку, а то еще получишь удар кулаком.

— Вы правы, — ответил мистер Фогг, — а кулаки всегда остаются кулаками, даже если дело идет о политике.

Сыщик счел необходимым улыбнуться на это замечание. Чтобы лучше видеть все происходящее, но не толкаться в толпе, Ауда, Филеас Фогг и Фикс взобрались на верхнюю площадку лестницы, которая вела на террасу, расположенную над Монтгомери-стрит. Перед ними, на другой стороне улицы, между складом угольщика и лавкой торговца керосином, стояла под открытым небом трибуна, к которой, как видно, и стремились многочисленные потоки людей.

По какому поводу, с какой целью происходил митинг? Филеас Фогг не имел об этом никакого представления. Шло ли дело о назначении какого-нибудь важного военного или гражданского чиновника, о выборах губернатора штата или нового депутата в Конгресс? Судя по необычайному возбуждению, охватившему город, можно было предположить и то и другое.

В эту минуту в толпе началось заметное движение. Все руки взлетели вверх. Некоторые из них, сжатые в кулак, быстро поднимались и опускались среди неумолчных криков, очевидно свидетельствуя об энергии голосующих.

Толпа бушевала и волновалась. Знамена, покачнувшись, исчезали на мгновение и появлялись вновь, изорванные в клочки. Волнение докатилось до самой лестницы, и вся масса человеческих голов подавалась то вперед, то назад, как волны моря под ударами шквала. Количество цилиндров все время уменьшалось, а те, что оставались еще на головах, стали явно короче своих нормальных размеров.

— Как видно, этот митинг, — заметил Фикс, — собрался по какому-нибудь животрепещущему вопросу. Меня не удивит, если окажется, что они вновь обсуждают Алабамский вопрос, хотя он уже решен.

— Возможно, — кратко ответил мистер Фогг.

— Во всяком случае, тут налицо два вождя: достопочтенный Камерфильд и достопочтенный Мандибой.

Опираясь на руку Филеаса Фогга, Ауда с любопытством наблюдала эту бурную сцену. Фикс только что собирался узнать у соседей причину этого народного волнения, как вдруг движение в толпе усилилось. Приветственные крики и ругательства стали еще громче. Древки флагов превратились в наступательное оружие. Все ладони сжались в кулаки. С крыш остановившихся карет и прервавших движение омнибусов началась перестрелка. Средствами нападения служило все. Сапоги и башмаки описывали в воздухе длинные траектории, и среди выкриков послышалось несколько револьверных выстрелов.

Свалка докатилась до лестницы и распространилась на нижние ступени. Как видно, одна из партий отступала, но зрителям все же не было понятно, кто берет верх: Мандибой или Камерфильд.

— Думаю, что нам будет благоразумнее уйти, — сказал Фикс, которому вовсе не хотелось, чтобы «его мошенник» ввязался в какую-нибудь историю или получил тумака. — Если здесь как-нибудь замешана Англия и в нас узнают англичан, то могут быть большие неприятности.

— Английский гражданин… — начал Филеас Фогг. Но наш джентльмен не успел закончить фразу.

Сзади него, на террасе, раздались ужасающие вопли:

— Гип-гип, ура! Да здравствует Мандибой!

Это был новый отряд избирателей, который спешил на подмогу, обходя с флангов сторонников Камерфильда.

Мистер Фогг, Ауда и Фикс очутились между двух огней. Отступать было поздно. Поток людей, вооруженных кастетами и тростями со свинцовыми наконечниками, был неудержим. Мистера Фогга и Фикса, защищавших молодую женщину, сильно помяли. Как всегда флегматичный, Фогг решил отбиваться с помощью того естественного оружия, которым природа снабдила каждого англичанина, но это было бесполезно. Здоровенный широкоплечий мужчина с рыжей бородой и багровым лицом, как видно, предводитель всей этой банды, занес свои страшные кулаки над мистером Фоггом, и нашему джентльмену пришлось бы очень несладко, если бы не Фикс, который самоотверженно принял удар. Здоровенная шишка немедленно вскочила у него на голове под цилиндром, который сразу превратился в блин.

— Янки, — сказал мистер Фогг, бросая на своего противника взгляд, полный презрения.

— Англичанин! — ответил тот.

— Мы с вами еще встретимся!

— Когда вам будет угодно. Ваше имя?

— Филеас Фогг. А ваше?

— Полковник Стемп В. Проктор.

Вслед за тем человеческая волна пронеслась дальше. Фикс поднялся с мостовой; вся его одежда была порвана в клочья, но серьезных ушибов он не получил. Его дорожное пальто оказалось разорванным на две неравные части, а брюки походили на штаны, которые носят некоторые индейцы, выдрав предварительно, согласно туземной моде, всю их заднюю часть. Но, самое главное, Ауда осталась невредимой; только Фикс пострадал от удара кулаком.

— Благодарю вас, — сказал мистер Фогг сыщику, когда они выбрались из толпы.

— Не за что, — ответил Фикс. — Но идемте!

— Куда?

— В магазин готового платья.

Действительно, подобное посещение было совершенно необходимо. Костюмы Филеаса Фогга и Фикса превратились в лохмотья, словно оба джентльмена дрались на стороне почтенных Камерфильда или Мандибоя.

Час спустя, одевшись как следует, они вернулись в «Международный отель».

Паспарту уже ожидал там своего хозяина, вооруженный полдюжиной шестизарядных револьверов центрального боя. Когда он заметил Фикса рядом с мистером Фоггом, его лицо омрачилось. Но Ауда кратко рассказала ему о случившемся, и Паспарту успокоился. Очевидно, Фикс перестал быть врагом и сделался союзником. Он честно держит свое слово.

После обеда вызвали экипаж, чтобы отвезти наших путешественников и их багаж на вокзал. Садясь в карету, мистер Фогг спросил Фикса:

— Вы не видели больше этого полковника Проктора?

— Нет, — ответил Фикс.

— Я еще раз вернусь в Америку, найду его и вызову на дуэль, — холодно сказал мистер Фогг. — Не подобает, чтобы британский гражданин позволил так с собой обращаться.

Сыщик улыбнулся и промолчал. Как видно, мистер Фогг относился к той категории англичан, которые не допускают дуэли у себя на родине, но за границей готовы драться, чтобы защитить свою честь.

Без четверти шесть путешественники прибыли на вокзал и застали поезд, готовый к отправлению.

Входя в вагон, мистер Фогг спросил у проводника:

— Послушайте, друг мой, что это сегодня происходило в Сан-Франциско?

— Митинг, сэр, — ответил чиновник.

— Но мне показалось, что на улице было необычайное оживление?

— Нет, был обычный избирательный митинг.

— Вероятно, выбирали главнокомандующего? — спросил мистер Фогг.

— Нет, сэр, мирового судью.

Выслушав это, Филеас Фогг молча вошел в вагон, и поезд на всех парах понесся вперед.