Нет сомнения, сказал себе Эркюль Пуаро на следующее утро, что в этих краях наступила весна.
Его вчерашние опасения сегодня представлялись ему совершенно беспочвенными.
Миссис Апворд – очень разумная женщина и прекрасно сумеет о себе позаботиться.
Все же ей удалось заинтриговать Пуаро. Да, любопытно. Ее поведение осталось для него тайной за семью печатями. Собственно, к этому она и стремилась. Она узнала фотографию Лили Гэмболлл и решилась на свою собственную игру.
Пуаро обдумывал все это, прогуливаясь по дорожке в саду, как вдруг за его спиной раздался голос. Пуаро вздрогнул от неожиданности.
– Мосье Пуаро!
Миссис Ренделл подошла так тихо, что он не слышал ее приближения. Со вчерашнего вечера на душе у него было неспокойно.
– Pardon, мадам. Вы застали меня врасплох.
Миссис Ренделл непроизвольно улыбнулась. «Если у меня на душе неспокойно, – подумал он, – что же сказать про миссис Ренделл?» Одно веко у нее подергивалось, руки не находили себе места.
– Я... надеюсь, я вам не мешаю? Может быть, вы заняты?
– Нет, вовсе не занят. День – просто чудо. Ощущение весны – это прекрасно. Приятно находиться на улице. В доме миссис Саммерхейз всегда, ну совершенно всегда, ощущаешь поток воздуха.
– Поток...
– В Англии вы это называете сквозняком.
– Да. Да, наверное, вы правы.
– Окна у них в доме не закрываются, а двери так и летают взад-вперед.
– Этот дом уже дышит на ладан. К тому же у Саммерхейзов денег не густо, и серьезный ремонт им просто не осилить. На их месте я бы его продала, и дело с концом. Да, в нем не одну сотню лет жили их предки, но в наши дни нельзя цепляться за вещи только из чистой сентиментальности.
– Да, сентиментальность осталась в прошлом.
Наступила тишина. Уголком глаза он следил за ее белыми руками – она явно нервничала. Пусть берет инициативу на себя, если ей есть что сказать. Наконец она заговорила – неровно, отрывисто.
– Наверное, – сказала она, – когда вы, ну, как бы проводите расследование, всегда нужно иметь подходящий предлог, да?
Пуаро обдумал вопрос. Он не смотрел на нее, но мог побожиться – она, чуть повернув голову, смотрит на него во все глаза.
– Что ж, мадам, – уклончиво ответил он, – это довольно удобно.
– Как-то объяснить, почему вы здесь, почему задаете вопросы?
– Да, это может сослужить хорошую службу.
– Зачем... зачем вы на самом деле приехали в Бродхинни, мосье Пуаро?
С легким удивлением он повернулся к ней:
– Но, моя дорогая леди, это ведь всем известно – чтобы расследовать обстоятельства смерти миссис МакГинти.
Миссис Ренделл резко сказала:
– Вы только так говорите, – резко выпалила миссис Ренделл. – Но это – курам на смех.
Пуаро поднял брови:
– В самом деле?
– Конечно. Никто в это не верит.
– И все же уверяю вас – я приехал сюда именно с этой целью.
Ее тусклые голубые глаза блеснули, и она отвела взгляд:
– Вы мне не скажете, я знаю.
– Чего не скажу, мадам?
Она снова внезапно, как показалось Пуаро, сменила тему:
– Я хотела спросить вас... про анонимные письма.
– Пожалуйста, – подбодрил ее Пуаро, потому что она тут же замолчала.
– Ведь в них всегда написана ложь, да?
– Иногда, – осторожно заметил Пуаро.
– Как правило, – настаивала она.
– Я бы не стал утверждать это с уверенностью.
Шила Ренделл взорвалась:
– Писать такие письма – это трусливо, вероломно и низко!
– Тут я с вами согласен.
– И вы никогда не поверите тому, что написано в таком письме?
– Это очень трудный вопрос, – строго ответил Пуаро.
– А я бы не поверила. Такому письму – ни за что! – И добавила, с трудом сдерживаясь: – Я знаю, почему вы здесь. Так вот, это неправда, говорю вам – неправда.
И, круто повернувшись, она пошла прочь.
Брови Эркюля Пуаро снова поднялись – на сей раз выше обычного.
Что бы это значило? – спросил он себя. Меня хотят увести со следа? Или это птичка из другого гнездышка? Что-то здесь слишком много всего свалено в одну кучу.
Значит, миссис Ренделл убеждена, что он здесь вовсе не из-за смерти миссис МакГинти. По ее мнению, это всего лишь предлог.
Она действительно так считает? Или же, как он только что себе сказал, хочет вывести его на ложный след?
И при чем тут анонимные письма?
Может, на фотографии, которую «недавно видела» миссис Апворд, изображена миссис Ренделл?
Другими словами, миссис Ренделл и Лили Гэмболлл – одно лицо? Сведения о Лили Гэмболлл, исправившейся и вернувшейся в лоно цивилизованного общества, обрываются где-то в Ирландии. Что, если доктор Ренделл встретил свою будущую жену именно там, не подозревая о ее прошлом? Лили Гэмболлл окончила курсы стенографии. Ее с доктором пути вполне могли пересечься.
Пуаро покачал головой и вздохнул.
Разумеется, все это вполне возможно. Но хотелось бы знать наверняка.
Откуда ни возьмись налетел холодный ветер, а солнце скрылось за облаками.
Пуаро поежился и направил свои стопы к дому.
Да, хотелось бы знать наверняка. Найти бы орудие убийства...
И в эту секунду он его увидел и даже вздрогнул, потому что инстинкт подсказал ему – он не ошибается.
Потом он задавал себе вопрос: видел ли он этот предмет раньше, может, отметил его подсознательно? Ведь, надо полагать, он преспокойно лежал себе на этом месте со дня приезда Эркюля Пуаро в Лонг-Медоуз...
Прямо здесь, на захламленном книжном шкафу около окна.
Но почему он все-таки не заметил его раньше?
Пуаро взял предмет, прикинул его вес, внимательно осмотрел его, переложил из руки в руку, занес для удара...
В комнату, сопровождаемая двумя псами, обычным вихрем ворвалась Морин. И спросила своим певучим и дружелюбным голосом:
– Привет, развлекаетесь с сахароколкой?
– Эта штука так называется? Сахароколка?
– Да. Сахароколка... или сахарный молоток... не знаю точного названия. Забавная штуковина, да? Еще и птичка наверху – прямо детская игрушка.
Пуаро неторопливо повертел в руках эту кухонную утварь. Эдакая медная безделушка в форме тесла[102], тяжелая, с острой режущей кромкой. Там и сям утыкана цветными камешками, небесно-голубыми и красными. Наверху – легкомысленная пташка с бирюзовыми глазками.
– Небось такой штучкой кого-нибудь убить – одно удовольствие, – заявила она беззаботно. И, забрав молоток у Пуаро, нанесла удар по какой-то точке в пространстве. – До жути просто, – сделала она вывод. – Как там у Теннисона в «Королевских идиллиях»? «Настал мой час! – так Марк воскликнул и череп раскроил ему». А что, этой штуковиной ничего не стоит раскроить череп, верно?
Пуаро взглянул на нее. Улыбчивая безмятежность – ничего другого он не прочел на ее веснушчатом лице.
Она добавила:
– Я уж сказала Джонни, что его ждет, если он мне надоест хуже черта. В супружеской жизни – штука незаменимая!
Она засмеялась, положила молоток для колки сахара на место и повернулась к двери.
– Я ведь зачем-то сюда шла. – Она застыла в раздумье. – Не могу вспомнить... Вот голова садовая! Ладно, пойду посмотрю на пудинг, может, надо долить воды в кастрюлю.
Но Пуаро остановил ее вопросом:
– Вы эту штуку привезли с собой из Индии?
– Нет-нет, – возразила Морин. – Я ее купила под Рождество, на «П и П».
– «П и П»? – озадаченно переспросил Пуаро.
– «Приноси и покупай», – охотно разъяснила Морин. – В доме приходского священника. Приносишь вещи, которые тебе не нужны, ну и что-то покупаешь. Если найдешь что-то не совсем ужасное. На самом деле ничего для тебя нужного там нет. Я купила это, да еще кофейник. У кофейника мне носик понравился, а у молотка – птичка, просто загляденье.
Она показала на небольшой кофейник из чеканной меди. Искривленный носик-хоботок... где-то он такой уже видел?
– По-моему, они из Багдада, – припомнила Морин. – Если не путаю, Везерби сказали именно так. А может, из Персии.
– Так они вам достались от Везерби?
– Да. У них жуть сколько всякого барахла. Всё, побежала. Пудинг надо проверить.
Она вышла. Хлопнула дверь. Пуаро еще раз взял сахароколку и подошел с ней к окну.
На режущей кромке виднелись – едва заметные, выцветшие, но все-таки виднелись – пятнышки.
Пуаро удовлетворенно кивнул.
Секунду поколебавшись, он забрал молоток и унес к себе в комнату. Там аккуратно упаковал его в коробку, завернул в бумагу, перевязал и со свертком под мышкой спустился вниз и вышел из дому.
Можно не волноваться – исчезновения сахароколки никто не заметит. Про этот дом не скажешь, что все в нем разложено по полочкам.
В Лабурнумсе своим чередом – со скрипом – шла совместная работа.
– Дорогая, что за прихоть – делать из него вегетарианца? Получится какой-то тип со странностями. И уж никак не романтический герой, – настаивал Робин.
– А что я могу поделать, – упрямилась миссис Оливер. – Он всю жизнь был вегетарианцем. Он возит с собой специальную машинку, чтобы натирать сырую морковь и репу.
– Но, Ариадна, драгоценная вы моя, почему?
– Откуда я знаю? – раздраженно огрызнулась миссис Оливер. – Откуда я знаю, почему я произвела на свет божий такого мерзкого типа? Наверное, у меня ум зашел за разум. Почему вообще он финн? Я ни черта не знаю о Финляндии. Почему вегетарианец? Почему у него такие идиотские манеры? Уж так вышло – вот и все объяснение. Испробуешь что-то – а людям понравится; ты, окрыленная, дуешь дальше. И не успеешь оглянуться, как ты уже повязана по рукам и ногам – и будь любезна, всю жизнь терпи возле себя какого-то кошмарного Свена Гьерсона. А люди пишут письма – ах-ах, вы, наверное, от него без ума. Я от него без ума? Да попадись мне в жизни этот сухопарый и долговязый финн-вегетарианец под руку – быть убийству, да такому, какого в моих книгах еще не было.
Робин Апворд посмотрел на нее взглядом, полным уважения:
– Знаете, Ариадна, а мысль, право, недурна. Подлинный Свен Гьерсон – и счеты с ним сводите вы. Такая книга запросто может стать вашей лебединой песней – но опубликовать ее надо после вашей смерти.
– Э, нет! – взбунтовалась миссис Оливер. – А деньги? Все деньги, что мне причитаются за мои убийства, я хочу получить сейчас.
– Да. Разумеется. Тут я полностью с вами согласен.
С обеспокоенным видом драматург принялся ходить взад-вперед.
– И еще с этой Ингрид незадача, – сказал он. – Сцену в подвале мы сделали – пальчики оближешь, но как после нее сохранить напряжение в следующей сцене – ума не приложу.
Миссис Оливер промолчала. Что касается сцен, пусть голова болит у Робина Апворда.
Робин метнул на нее взгляд, в котором читалось недовольство.
В то утро, охваченная новым настроением (такое с ней случалось часто), миссис Оливер внезапно разочаровалась в своей прическе – распущенные волосы надоели. Обмакнув щетку в воду, она яростно пригладила седые завитки. Высокий лоб, массивные очки, суровый взор – теперь она еще больше напоминала Робину его школьную учительницу, перед которой он трепетал все отроческие годы. Он чувствовал, что ему все труднее обращаться к ней «дорогая», его передергивало даже от «Ариадны».
Тоном капризного ребенка он произнес:
– Знаете, что-то я сегодня не в форме. Может, вчерашний ужин сказывается. Так что давайте оставим наши писания и подумаем об актерах. Если бы удалось заполучить Дэниса Кэллори, о лучшем нечего и мечтать, но он сейчас занят на съемках. А Джин Беллью подошла бы нам на Ингрид – и она хочет сыграть эту роль, уже хорошо. И совершенно гениальная идея – пригласить Сесила на роль Эрика. Поедем вечером на «Отщепенца»? Поглядите на Сесила и скажете мне, что вы о нем думаете.
Миссис Оливер ухватилась за это предложение, и Робин пошел звонить.
– Порядок, – доложил он, вернувшись. – Билеты будут.
Утро выдалось многообещающим, но посулы так и остались посулами. Неизвестно откуда набежали тучи, день притих – вот-вот грянет дождь. Пробираясь через густой кустарник к входной двери Хантерс-Клоуз, Пуаро подумал: не хотел бы он жить в этой впадине у подножия холма. Сам дом был скрыт за деревьями, разросшийся плющ пленил все садовые дорожки. Тут бы пройтись с топором.
С топором? Или с сахароколкой?
Он позвонил, не дождался ответа – позвонил еще раз.
Дверь открыла Дейрдре Хендерсон. Она явно удивилась.
– О-о, – сказала она, – это вы.
– Можно зайти? Я хочу поговорить с вами.
– Я... да, что ж, заходите.
Она провела его в небольшую полутемную гостиную, где он недавно сидел в ожидании. На каминной полке он тотчас опознал старшего брата небольшого кофейника, какой стоял у Морин. Его огромный искривленный хобот-клюв в этой маленькой на западный манер комнатке словно был главным, намекая на некую восточную свирепость.
– К сожалению, – извиняющимся тоном сказала Дейрдре, – у нас сегодня неприятности на домашнем фронте. Наша служанка – она немка – от нас уходит. Прожила тут всего месяц. Похоже, она согласилась у нас работать, потому что хотела сюда переехать – у нее в Англии жених. А теперь у них все решилось, и сегодня она уезжает.
Пуаро прищелкнул языком:
– Довольно бесцеремонно с ее стороны.
– Вы тоже так считаете, да? Отчим говорит, она просто не имеет права. Может, и не имеет, но что тут поделаешь – она выходит замуж, а дальше ей хоть трава не расти. Мы бы вообще ничего не знали – я случайно увидела, что она собирает свои вещи. А то просто ушла бы из дому, никому не сказав и слова.
– Увы, в наше время бесцеремонность – вещь нередкая.
– Да, – уныло согласилась Дейрдре. – Наверное.
Тыльной стороной ладони она потерла лоб.
– Я устала, – призналась она. – Очень устала.
– Понимаю, – учтиво произнес Пуаро. – Немудрено.
– Вы что-то хотели, мосье Пуаро?
– Я хотел спросить у вас про сахарный молоток.
– Сахарный молоток?
Она непонимающе посмотрела на него.
– Такая медная штуковина, с птичкой, инкрустированная голубыми, красными и зелеными камешками, – старательно объяснил Пуаро.
– А-а, да, знаю.
Но никакого интереса или оживления в ее голосе не послышалось.
– Верно ли, что раньше он был здесь?
– Да. Мама купила его на базаре в Багдаде. Мы его вместе с другой утварью отнесли в дом священника на распродажу.
– «Приноси и покупай»?
– Да. Такие распродажи у нас часто бывают. Доход идет церкви. Отдавать деньги просто так желающих все меньше, а избавиться от ненужного старья вроде и не жалко. А кто-то его, глядишь, и купит.
– Значит, до Рождества этот молоток был здесь, в этом доме, а потом вы отдали его для торгов «Приноси и покупай». Верно я говорю?
Дейрдре нахмурилась:
– Отдали, только не под Рождество. До этого были другие торги. В честь праздника урожая.
– Праздник урожая? Это когда же? В октябре? В сентябре?
– В конце сентября.
В комнатке воцарилась тишина. Пуаро смотрел на девушку, она смотрела на него. Не лицо, а море в штиль – никаких всплесков, никакой ряби, никакого волнения. Кроется там что-то или нет, за этой стеной вялости и апатии? Может, и нет. Может, она и вправду просто устала...
Он спросил спокойно, но настойчиво:
– Вы уверены, что это были торги в честь праздника урожая? А не под Рождество?
– Уверена.
Глаза ее, не мигая, смотрели на него. Эркюль Пуаро ждал. Ну, дальше, дальше... Но того, чего он ждал, не последовало. Тогда, уже официальным тоном, он произнес:
– Не смею вас больше задерживать, мадемуазель.
Она проводила его до двери.
И вот он уже снова шел вниз по дороге.
Итак, два взаимоисключающих заявления. Одно с другим – ну просто никак...
Кто же говорит правду? Морин Саммерхейз или Дейрдре Хендерсон?
Если сахароколка – орудие убийства, вопрос этот принципиальный. Праздник урожая отмечают в конце сентября. Рождество – известно когда. А в промежутке, двадцать второго ноября, убили миссис МакГинти. И кому же в это время принадлежала сахароколка?
Он отправился на почту. Миссис Свитиман, всегда готовая помочь, и на этот раз оказалась на высоте. Да, она была на обоих торгах. И на всех предыдущих. Там можно наткнуться на какую-нибудь симпатичную вещицу. Она, кстати, помогала все раскладывать для продажи. Правда, почти ничего не присылали заранее – люди приносили с собой, что хотели отдать, а заодно приценивались к тому, что принесли другие.
Медный молоток, похожий на топорик, с цветными камешками и птичкой? Нет, такого она не припомнит. Вещей, надо сказать, натащили множество, была настоящая неразбериха, и многое выхватывали в ту же секунду. Впрочем, погодите, что-то такое и вправду было... да, и поставили за пять шиллингов с кофейником в придачу, кофейник-то был с дыркой, так что не попользуешься, только как украшение. А вот когда все происходило – этого она не помнит. Может, под Рождество, а может, и раньше. Как-то не отложилось в памяти...
Она приняла к отправке сверток, принесенный Пуаро. Отправить заказной почтой? Да.
Она записала адрес, и Пуаро заметил, беря квитанцию, что в ее черных живых глазах мелькнула искорка интереса.
Пуаро, размышляя на ходу, неторопливо зашагал в гору.
Скорее всего, ошибается Морин Саммерхейз – мозги у нее слегка набекрень, никогда ничего не помнит, суматошная и смешливая. Ей что урожай, что Рождество – один черт.
Дейрдре Хендерсон – медлительная, неловкая, должна ориентироваться в пространстве и времени куда точнее.
Все так. Но занозой торчал в мозгу один вопрос. Незаданный.
Он из нее пытался что-то вытянуть, но она даже не поинтересовалась: зачем вам это надо знать? Ведь естественный вопрос, он же просто напрашивался!
Но Дейрдре Хендерсон его не задала.