В тот вторник Линн Марчмонт предприняла большую прогулку. Глухое недовольство собой и беспокойство вызывали в ней потребность обдумать наедине все происходящее.

Несколько дней она не видела Роули. После их довольно бурного расставания в то утро, когда она просила одолжить ей пятьсот фунтов, они уже встречались, как обычно. Линн поняла, что ее требование было неразумно и что Роули имел полное моральное право отказать ей. Но благоразумие никогда не принадлежало к числу качеств, которые нравятся влюбленным.

Внешне между ней и Роули все шло по-прежнему, но внутренне она не была уверена, что все в порядке. Последние дни показались ей ужасно длинными и скучными, однако даже себе самой она не решалась признаться, что это как-то связано с внезапным отъездом в Лондон Дэвида Хантера и его сестры.

Что до родственников, то они в эти дни были попросту невыносимы. За завтраком мать была в наилучшем настроении и вывела Линн из себя, заявив, что попробует найти второго садовника: «Старому Тому никак не справиться со всеми делами...»

– Но, мамочка, нам это не по средствам! – воскликнула Линн.

– Чепуха. Я убеждена, Линн, что Гордон был бы очень расстроен, если бы увидел, в каком запустении наш сад. Он всегда требовал, чтобы зеленая изгородь содержалась в порядке, газон был подстрижен, дорожки расчищены. А погляди, на что сад похож сейчас. Не сомневаюсь, что Гордон захотел бы навести здесь порядок...

– Даже если бы для этого пришлось занять денег у его вдовы?

– Я же говорила тебе, девочка, Розалин была чрезвычайно мила. Я уверена, она вполне меня поняла. Сейчас, после того как я оплатила все счета, у меня хороший баланс в банке. Если хочешь знать, второй садовник даже поможет нам навести экономию, мы сможем вырастить больше овощей.

– Мы можем купить целую кучу овощей, потратив значительно меньше, чем три фунта в неделю.

– Мы найдем садовника за меньшую плату, дорогая. Сейчас много демобилизованных, они ищут работу. Так пишут в газетах.

Линн сухо сказала:

– Сомневаюсь, что ты их найдешь в Вормсли Вейл. Или в Вормсли Хит...

И хотя разговор на этом закончился, Линн угнетала мысль, что мать рассчитывает на Розалин как на постоянный источник денег. Это вызывало в памяти насмешки Дэвида.

Она вышла погулять, чтобы избавиться от этого раздражения и подавленности. Настроение ее не улучшилось от встречи у почты с тетушкой Кэти. Тетушка Кэти, напротив, была полна воодушевления.

– Думаю, Линн, дорогая, что нас ждут прекрасные новости.

– Что вы имеете в виду, тетушка Кэти?

– Я получила удивительное указание свыше... Просто необычайное... Перед нами выход из всех наших бед. Я столкнулась с препятствием, но снова получила указание: «Пытайся, пытайся и снова пытайся. Если сначала ничего не получится, все равно пытайся...» Я не собираюсь выдавать секреты, Линн, дорогая, и менее всего хотела бы вызывать преждевременные или необоснованные надежды, но я твердо уверена, что скоро наши дела совершенно поправятся. Давно пора. Я очень обеспокоена состоянием твоего дяди. Он слишком много работал во время войны. Ему необходимо оставить практику и посвятить себя исследованиям, но, конечно, без солидного дохода он не сможет этого сделать. Иногда у него бывают такие странные нервные припадки, меня это ужасно беспокоит. Он такой странный...

Линн задумчиво кивнула. Перемена в Лайонеле Клоуде не ускользнула от нее, так же, как и странные переходы в его настроении. Она подозревала, что время от времени он прибегал к наркотикам, чтобы взбодрить себя, и опасалась, не стал ли он наркоманом. Это могло быть причиной его необычайной нервной возбудимости. «Интересно, – думала она, – догадывается ли об этом тетушка Кэти? Она ведь вовсе не так глупа, как кажется...»

Пройдя дальше по Хай-стрит, Линн мельком увидела дядю Джереми, входившего в свой дом. Линн подумала, что за последние три недели он сильно постарел.

Она ускорила шаг. Ей хотелось уйти из Вормсли Вейл к холмам, на открытое поле. Идя быстрее, она вскоре почувствовала себя более спокойно. Надо пройти шесть-семь миль и как следует все обдумать. Всегда, всю свою жизнь, она была решительной, здравомыслящей девушкой. Всегда знала, чего она хочет и чего не хочет. Никогда до сих пор она не плыла по течению...

Да, а сейчас она подчинилась ходу событий. Она плывет по воле волн. Бесцельное, бессмысленное существование. С тех самых пор, как она демобилизовалась. Ее охватила болезненная тоска по ушедшим военным дням, когда четко были определены обязанности, жизнь – распланирована и упорядочена, а решения за тебя принимал кто-то другой.

Но, едва доведя эту мысль до конца, Линн ужаснулась. Неужели не она одна испытывает это? Неужели и это – отголосок войны? Верно, здесь нет непосредственной опасности – подводных мин, падающих бомб, свиста пуль, догоняющих машину на пустынной дороге. Но есть другое, и оно еще страшнее – опасность поверить, что жизнь будет легче, если перестанешь думать...

Она, Линн Марчмонт, уже не та решительная, неглупая девушка, которая вступала в армию. Там ее мысли были поставлены на службу определенному делу. Теперь она снова себе хозяйка, и ей страшно... ум ее отказывается решать задачи, которые ставит перед ней ее собственная жизнь...

...Люди, которые оставались здесь, не испытывали ничего подобного. Например, Роули...

И сразу же мысли Линн обратились от абстрактных обобщений к вопросу, который нужно было решать сегодня же: это главный вопрос, по существу – единственный.

Действительно, хочет ли она выйти замуж за Роули?..

Тени медленно удлинялись. Наползали сумерки. Линн сидела без движения, подперев подбородок руками, на опушке маленькой рощи на склоне холма и глядела вниз, где расстилалась долина. Она потеряла счет времени, но чувствовала, что ей почему-то не хочется идти домой, в Вормсли Вейл.

Ниже по склону, налево, виднелась усадьба «Высокие ивы». Там будет ее дом, если она выйдет замуж за Роули.

Если! Значит, дошло до этого: если? если? если?

Какая-то птица вылетела из лесу с испуганным криком, похожим на крик рассерженного ребенка. Дым от проходящего поезда поднялся в воздух и, рассеиваясь, образовал в небе гигантский вопросительный знак.

«Идти ли мне замуж за Роули? Хочу ли я замуж за Роули? Могу ли я отказаться от брака с Роули?»

Поезд, пыхтя, скрылся в долине, дым медленно рассеялся. Но вопросительный знак остался перед мысленным взором Линн.

До отъезда она любила Роули. «Но домой я вернулась другой, – думала она. – Я уже не прежняя Линн».

В ушах зазвенела стихотворная строка:

А Роули? Вот Роули не изменился.

Да. В этом все дело. Роули не изменился. Роули такой же, каким она оставила его четыре года назад.

Хочет ли она выйти замуж за Роули? Если нет, то чего же она хочет?

В роще, у нее за спиной, затрещали ветки. Кто-то прокладывал себе дорогу. Мужской голос чертыхнулся.

Она вскрикнула:

– Дэвид!

– Линн! – Продираясь сквозь кустарник, он удивленно глядел на нее. – Что вы здесь делаете?

До этого он бежал и слегка запыхался.

– Не знаю. Просто думаю. Сижу и думаю. – Она смущенно засмеялась. – Кажется, уже поздно.

– Вы не знаете, который час?

Она мельком взглянула на свои ручные часы.

– Опять стоят. Я действую парализующе на все часы.

– Не только на часы, – сказал Дэвид. – Это действует ваш электрический заряд. Жизненная сила. Вы – сама жизнь.

Он подошел к ней, и с чувством неясного беспокойства она поднялась на ноги.

– Становится совсем темно. Мне нужно спешить домой. Который час, Дэвид?

– Четверть десятого. Я должен бежать со всех ног. Мне необходимо поспеть на лондонский поезд девять двадцать.

– Я не знала, что вы вернулись из города.

– Мне надо было взять кое-что из Фарроубанка. Но я обязательно должен поспеть на этот поезд. Розалин одна, а она сама не своя, когда остается в Лондоне ночью одна.

– В гостинице? – В голосе Линн прозвучало презрение.

Дэвид резко сказал:

– Страх не знает логики. Когда переживешь бомбежку...

Линн стало стыдно. С раскаянием в голосе она сказала:

– Извините, я забыла.

С внезапной горечью Дэвид воскликнул:

– Да, это скоро забывается, все забывается. Снова нам ничто не угрожает. Мы опять ручные, опять там, где были, когда заваривалась кровавая каша. Прячемся в своих вонючих норках, ищем безопасности. И вы, Линн, вы совершенно такая же, как и все!

Она воскликнула:

– Нет! Я не такая, Дэвид. Я только что думала...

– Обо мне?

Его порыв потряс ее. Он обнял ее, прижал к себе, яростно целовал горячими губами.

– Роули Клоуд? – прошептал он. – Этот олух. Да нет же, Линн, ты – моя!

Вдруг так же внезапно, как обнял, он отпустил, почти оттолкнул Линн от себя.

– Я опоздал на поезд.

Он опрометью бросился бежать вниз по склону.

– Дэвид!..

Он повернул голову и крикнул ей:

– Я позвоню тебе, когда доберусь до Лондона...

Она смотрела, как он бежал в сгущающихся сумерках – сильный, мускулистый, легкий.

Выбитая из колеи, со страшно стесненным сердцем, не в силах собраться с мыслями, она направилась к дому.

Прежде чем переступить порог, она помедлила... ей хотелось избежать нежностей матери, ее вопросов... матери, способной занять пятьсот фунтов у людей, которых презирает.

«Мы не имеем права презирать Розалин и Дэвида, – думала Линн, тихо пробираясь к себе наверх. – Мы такие же, как они. Готовы сделать все что угодно, абсолютно все ради денег».

Она постояла в своей комнате, с любопытством разглядывая свое лицо в зеркале. «Совершенно чужое лицо», – думала она.

Внезапно ее охватил приступ гнева.

«Если бы Роули действительно любил меня, – пронеслось в голове, – он сумел бы достать эти пятьсот фунтов. Сумел бы, непременно сумел. Он не позволил бы мне чувствовать себя униженной перед Дэвидом... Дэвид сказал, что позвонит мне, когда приедет в Лондон...»

Она сошла вниз как во сне. «Сны, – думала она, – бывают очень опасными...»